Читаем Особенный год онлайн бесплатно

Ноябрь. Осень в самом разгаре, а в казарме на первый взгляд никаких изменений не произошло. Мне, по крайней мере, кажется, что все в ней как и много месяцев назад. Вот разве тополя под окнами заметно выросли. В мае сквозь их листву из окна свободно был виден спортгородок, а сейчас я, сколько ни стараюсь, не вижу перекладины, с которой свисает канат.

Позавчера мы простились со «стариками», которым пришло время демобилизоваться. Странное чувство охватывает командира, когда дело доходит до расставания с теми, с кем уже сработался и кто, выполнив свой долг, покидает армию. Я с любопытством рассматривал лица демобилизующихся.

Вот, например, старший сержант Бенде. Он серьезно, почти деловито прощается с солдатами. Делает он это с таким видом, будто ему так приказано. Однако глаза выдают его: они блестят как-то по-особому.

Когда Бенде подошел ко мне, чтобы проститься, вид у него не был таким серьезным. Когда я протянул ему руку, он поднял на меня взгляд, чуть-чуть склонив голову набок.

Какое-то мгновение мы молча стояли друг против друга, а затем я по-дружески обнял его.

Бенде снова посмотрел на меня, и я заметил, как слеза набежала ему на глаза.

Я невольно задумался: как-то странно все получается. Бенде, который так сильно ждал демобилизации, теперь вот вроде бы сожалеет об этом.

До армии он работал каменщиком и зарабатывал не менее двух тысяч форинтов в месяц. На первой же неделе службы его привели ко мне за провинность: зайдя в корчму, он выпил пива больше положенного и трахнул о пол пивную кружку.

Я решил не сажать его на гауптвахту, тем более что новички тогда еще не приняли военной присяги. Я даже не стал разговаривать с ним, пока он не протрезвится, решив, что товарищи проберут его лучше меня.

О случае в корчме я заговорил с ним лишь на следующий день.

— Я немного перебрал вчера, — откровенно признался парень и тут же пообещал, что подобного с ним больше никогда не повторится.

Мы поговорили с ним по душам. Он не выкручивался, нисколько не старался произвести на меня впечатление.

— Вот возьмите бумагу и карандаш, — сказал он мне далеко не по-военному, — и запишите, что ежемесячно я получал на гражданке две тысячи, это не считая квартальной премии. За два года, что я прослужу в армии, если отбросить все вычеты, я заработал бы двадцать тысяч, а где они теперь?

— Считать ты, как я вижу, научился, — скороговоркой заметил я. — А что ты скажешь, если государство и народ предъявят тебе свой счет? Я, конечно, понимаю, что ты свободно можешь заработать в месяц две тысячи, но только при условии, что в это время в армии за тебя будут служить другие. Не забудь еще и того, что тебя даром обучали профессии строителя, более того, тебе даже стипендию платили, чтобы у тебя не было никаких забот, пока ты учился…

Я тогда много чего сказал Бенде, однако, несмотря на все свои старания, не произвел на него нужного впечатления. Он так и остался при своем мнении. Он даже не пробовал возражать или как-то оправдываться: молчал, да и только. И лишь спустя несколько месяцев во время одного разговора со мной Бенде признался, что я, безусловно, прав.

Через год он уже был ефрейтором. Мы как раз ждали прибытия в часть новобранцев. И тут он заявил мне о своем желании служить дальше. Я с улыбкой слушал его объяснения и тут же поручил ему провести беседу с новобранцами о том, почему им нужно отслужить свой срок в армии.

И вот Бенде демобилизовался. Ушел из армии вместе с теми, кто честно выполнил свой долг. А мы, кадровые офицеры, остаемся, передохнем чуть-чуть, не более четырех-пяти дней, и снова за работу.

Еще, можно сказать, не остыли кровати демобилизованных от тепла их тел, а нужно снова набивать матрасы соломой в ожидании прибытия новичков.

И опять все начнется с самого начала.

Молодые младшие командиры уже две недели снуют по казарме, привыкая к своим обязанностям. Пока не уехали старослужащие сержанты, их голосов почти совсем не было слышно. Теперь же у них и командный голос появился, все движения стали более решительными. Держались они так, как я и ожидал. Удивительно? Нет, ничего удивительного в этом нет.

Кое-кого из новоиспеченных сержантов я хорошо знал лично, так как сам отбирал их для учебы в школе младших командиров.

Я верил в них, верил в будущее, верил даже тогда, когда поначалу не все получалось так, как следовало бы… Вот, например, вчера неожиданно произошел такой случай…

Я приказал ефрейтору Никошу привести в порядок спальню новобранцев. Подробно рассказал, что именно и к какому сроку нужно сделать. Сам же уселся в канцелярии и задумался о том, как мне лучше развернуть агитационную работу среди вновь прибывших, как вдруг услышал шум перебранки.

Громкий спор удивил меня, так как младшие командиры до этого чуть ли не шепотом отдавали распоряжения. Авторитетному командиру незачем повышать голос на подчиненных.

Положив ручку на стол, я вышел из канцелярии в коридор. Из спальни довольно явственно доносились голоса:

— Матрасы, видите ли, им нужно набить! А еще чего желаете?.. И сами за милую душу набьют.

— Нам ведь в свое время тоже набивали. — По голосу я узнал Никоша.

— Я должен набить новичку матрас, чтобы он потом смеялся мне в лицо? — Солдат говорил не особенно громко, и его голоса я не узнал.

— Пусть новички сами набивают себе матрасы. Если будет неудобно спать, по крайней мере себя будут винить, а не меня, — произнес еще один, также неизвестный мне голос.

Не понимая, почему мое приказание набить соломой матрасы встречено в штыки, я направился в спальню. Я никак не мог сообразить, почему такое простое приказание могло вызвать недовольство: дело в том, что всех новобранцев обычно ждала готовая постель — и вдруг такое сопротивление. Каждому из младших командиров десятки раз говорилось: «Товарищ, это нужно делать вот так-то!» И вдруг такое… Неужели они забыли это? Или вдруг почему-то решили, что новобранцев следует принимать как-то по-иному. Но, черт возьми, даже в этом случае не следует забывать, что я отдал приказ, чтобы он был выполнен, а отнюдь не для того, чтобы его обсуждали!

Я, как ни в чем не бывало, вошел в спальню и громко спросил:

— Вы чем тут занимаетесь?

Воцарилась мертвая тишина, а затем ефрейтор Никош громко скомандовал:

— Смирно!

Солдаты замерли по стойке «смирно». Повсюду валялись пустые матрасные наволочки.

— Вы здесь работаете или диспуты устраиваете? — спросил я, обращаясь к ефрейтору. — Прошло уже полчаса, а у вас ни одного матраса не набито.

Все молчали. Молчал и Никош, покраснев по самые уши. Что я в тот момент мог ему сказать? Мне было стыдно за него, стыдно за то, что он, пробыв в роте всего-навсего несколько дней, уже получает замечание от командира.

Никош был отличным курсантом в школе младших командиров, каждый приказ он выполнял с душой, а вот о том, какой из него получится командир, судить можно будет только попозже. Уметь выполнять приказы и распоряжения старшего командира или начальника — это одно, а самому отдавать их — это совсем другое. В школе он был передовиком учебы, а оказавшись в роте, мог проявить себя совершенно иначе. Если бы он плохо успевал в школе, его откомандировали бы обратно в роту, а вот из роты его уже никуда нельзя откомандировать. Основная обязанность каждого, даже самого маленького командира — воспитывать из каждого подчиненного солдата, который сознает свой долг. Возникает только вопрос, как, каким образом воспитать из него такого солдата. Согласно уставу? Каждому понятно, что в уставе оговорено все, что можно, но жизнь порой ставит человека в такое положение, которое отнюдь не предусмотрено никаким уставом. Тот, у кого есть командирский опыт и практика, поймет, как ему следует поступить в сложившейся обстановке. А как поступить тому, у кого такого опыта нет? Никош же всего-навсего несколько недель назад приколол себе на погоны командирскую звездочку. До этого другие люди командовали им, а теперь такое право предоставлено ему. В его распоряжение поступило целое отделение, состоявшее из восьми — десяти человек, каждый из которых внимательно прислушивался к его словам. И в довершение всего эти люди — старослужащие солдаты. Вместе с ним они пришли в армию и за год совместной службы привыкли видеть в нем такого же, как и они, человека.

Все застыли в молчании, старались смотреть в землю. Мне же, напротив, хотелось заглянуть им в глаза, чтобы почувствовать, как они поняли мой приказ. Новобранцев нужно воспитывать в коллективе и смотреть, чтобы все разногласия, если таковые появятся, разрешались бы не за моей спиной, а на глазах у всех и в моем присутствии.

И вот теперь и младшие командиры, и старослужащие солдаты стояли передо мной и смущенно молчали, опустив голову. И только один стоял иначе.

Это был ефрейтор Петер Токоди. Он смело, дерзко, почти с вызовом смотрел на меня. Как только я подошел к двери, я сразу же узнал его голос. Именно он наиболее возмущенно выступал против моего приказа приготовить для новобранцев постели.

Токоди школу младших командиров не кончал, а все время служил в роте. И притом служил отнюдь не плохо. В том, что взвод, где он числился, значился на хорошем счету, была и его заслуга. Я гордился им, втайне считал его своим воспитанником. Свои лучшие надежды я возлагал на него. Я ходатайствовал перед командиром части, чтобы ему присвоили звание «ефрейтор». В душе я лелеял мысль, что на примере Токоди мне удастся убедить командование в том, что хорошего командира отделения можно воспитать и подготовить в роте.

Я повернулся к Токоди.

Как он посмотрел на меня! Видимо, он почувствовал, что я, еще не входя в комнату, узнал его по голосу.

«Сказать ему при всех, что так у него дело не пойдет? Но зачем, ради чего ввязываться с ним в спор? Может, и не стоило вовсе делать из него ефрейтора?.. В голове у него, видимо, бродит туман. Ну, так я этот туман рассею… Смотри сколько хочешь, но здесь будет так, как я сказал…»

В душе у меня шевелились противоречивые мысли. И хотя я окинул взглядом всех солдат, я видел перед собой только одного Токоди.

«Неужели я настолько ошибся в нем? Или сам он вдруг так сильно изменился? Уж кто-кто, а он-то знает, что я не из тех, кто отказывается от своих намерений. Он на собственной шкуре убедился, что я никому не делаю поблажек и послаблений».

Постепенно солдаты подняли головы. Верль, тихий такой парень, откашлялся. По его виду было заметно, что он чувствует себя очень неловко. Я понял, что он никакого участия в споре не принимал, а лишь выжидал, что же будет дальше. Это был на удивление спокойный и терпеливый парень. Более того, даже немного чересчур застенчивый.

Когда он прибыл к нам в часть, в его бумагах было написано, что родился он в крестьянской семье, окончил пять классов начальной школы. Однако в первую же неделю выяснилось, что он с грехом пополам умеет расписываться, а на большее он не способен вовсе. Лейтенанту Крижану, командиру взвода, не без труда удалось выудить у него эту тайну. Парень очень стыдился своей необразованности. Он попросил лейтенанта научить его читать, писать и считать. Офицер охотно взялся за это, однако тайна каким-то образом очень скоро стала известна всему взводу. С того дня каждый солдат взвода в свободную минутку старался позаниматься с Верлем.

Парень был очень благодарен за это товарищам. Он очень быстро прижился во взводе и чувствовал себя как рыба в воде. Стоило только двум солдатам заспорить о чем-нибудь, как Верль был уже тут как тут. Сильными руками он отодвигал спорщиков друг от друга и требовал, чтобы они немедленно успокоились, так как он любит, когда во взводе тихо. Он был готов оказать каждому помощь, беспрекословно выполнял все приказы старших. Была у него одна-единственная слабость: он любил как следует поесть. За обедом он всегда улыбался. Вполне возможно, что живот свой он любил даже больше спокойствия во взводе.

Рядовому Бенчику тоже надоело тягостное молчание. Нужно сказать, что он вообще не любил никаких «историй». Если во взводе возникал даже небольшой скандал и кто-нибудь из солдат заговаривал с ним об этом, он отвечал: «Нечего раздувать из этого большое дело». Никаких особых беспокойств этот солдат мне не причинял. Отец его был крестьянином и имел в селе личный участок земли в десять хольдов. Старый Бенчик оставался единоличником даже тогда, когда почти все село вступило в кооператив. По словам парня, вступать в кооператив не хотела мать Бенчика, а муж всего-навсего не осмеливался ей перечить.

— Если я не ослышался, вы только что подали команду «Смирно», — обратился я к Никошу.

Солдаты мигом замерли по стойке «смирно».

Тогда я приказал:

— Немедленно приступайте к работе! В семь вечера доложите мне о том, что все готово к приему молодого пополнения.

Повернувшись кругом, я вышел из комнаты. Вскоре я услышал, как на пол спальни упал первый набитый соломой матрас. На сей раз солдаты работали без всяких разговоров.

Дальше все произошло так, как я и предполагал: ребята не только набили соломой матрасы, но навели в помещении такой порядок, что его было не узнать. Стены и колонны спальни, коридора и учебной аудитории они искусно украсили горшочками с геранью. В комнате политпросветработы они застелили большой стол и маленькие столики белыми салфетками.

Я от души радовался их стараниям, думал, что в конце концов мы, видимо, поняли друг друга. Казалось, ефрейтор Токоди и тот как-то сразу изменился: он энергично сновал взад-вперед и без конца подгонял старослужащих словами:

— Давайте, ребята, пошевеливайтесь: вот-вот прибудут новенькие.

Все в части с любопытством и нетерпением ждали нового пополнения. Прибыло оно в воскресенье рано утром. Для встречи на станцию выслали даже духовой оркестр, который приветствовал подходящий к перрону поезд бравурным маршем.

Когда новобранцы вылезли из вагона, лейтенанту Секерешу с помощью младших офицеров с грехом пополам удалось построить неуклюжих, как все гражданские, парней. Затем последовало короткое приветствие.

Я стоял в первой шеренге возле высокого черноволосого парня в белой рубашке, который время от времени как-то ежился, будто ему было холодно.

Я придвинулся к парню поближе и прошептал:

— Почему ты не взял с собой из дома пиджак? Ведь сейчас как-никак ноябрь.

— Он у меня в чемодане, — ответил мне парень и, немного помолчав, спросил: — Не знаете, сколько мы тут простоим?

Я сделал ему знак, чтобы он стоял тихо, хотя и я почувствовал, что церемония встречи что-то слишком затянулась. Хорошо еще, что представитель от пионеров тоже замерз и потому отказался от выступления.

В конце концов нас повели в казарму, где новичков в первую очередь подвергли врачебному осмотру, затем всех их повели в баню, после чего разбили по подразделениям. Лишь под вечер, когда на землю уже спускались сумерки, наша рота в полном составе построилась на плацу. В полном смысле слова это нельзя было назвать построением, однако личный состав роты оказался в одном месте.