Читаем Панацея онлайн бесплатно

Матушкин часто вспоминал ту аварию…

Много лет назад поздним февральским вечером он ехал из Москвы по Киевскому шоссе на дачу. По левой полосе его машину на огромной скорости «сделала» дорогая иномарка. Погода стояла скверная. В темноте падал грузный мокрый снег. На этом участке люди время от времени бились, и бились ярко, бескомпромиссно, с удалью. Бывало, насмерть… Самонадеянный идиот или просто мажор… или фаталист, успел подумать Матушкин.

Через несколько мгновений иномарка вылетела на встречную полосу под колеса фуры с неисправным мигающим габаритным фонарем. Мигание фонаря походило на световую азбуку Морзе. Страшный удар смял легковушку. Скрежет тормозов грузовика расцарапал слух. Круговерть сбитой машины не оставляла Матушкину времени. Он чудом вывернул руль, избежав столкновения, и едва не съехал в кювет…

Искореженный автомобиль замертво встал на дороге. В отдельно взятой точке пространства и времени осталась лишь груда чьей-то разрушенной судьбы…

Разумом Матушкин понимал, что оказывать помощь уже некому. Да и риск взрыва при таких столкновениях велик. Тем не менее, он подошел к расплющенному автомобилю. Через разбитое стекло увидел девушку и парня за рулем, вдавленных в сиденья «внутренностями» машины. Подушки безопасности были разорваны. Никто не подавал признаков жизни. Обоим было лет по двадцать, не больше. Такие молодые…

Движение встало. Матушкин механически подобрал перепачканную грязью книгу, выпавшую из разбитой машины и сиротливо лежавшую на асфальте. Общался с водителями, потом с сотрудниками полиции. Шофер, управлявший фурой, отделался ушибами и ссадинами.

Приехала скорая. К удивлению свидетелей происшествия, осмотрев виновника аварии и его спутницу, врачи всполошились. Вскоре две кареты помчались в сторону Москвы, терзая ночь светом проблесковых маячков и воем сирен.

Днем ранее Матушкин приобрел новый автомобиль. Добравшись до дачи, уставший, опустошенный, он бросил взгляд на багажник. В темноте светился устремленный вверх средний палец, нарисованный аэрографом. Матушкин заметил это «произведение» после аварии, выйдя из машины. «Живописцем», конечно же, был соседский Антон – вредоносный, бодливый, продувной мальчуган. Сучонок, подумал Матушкин…

Всю половозрелую жизнь Матушкин служил образчиком неуемного, всеядного ловеласа, невоздержанного и неразборчивого в связях. Романы, оскверненные браки, умеренная педофилия, потерянная девственность, разбитые сердца, скандалы, пиздюли и венерические болезни сопровождали его затянувшуюся бурную молодость. Повзрослев, он сделался аккуратнее, но едва ли остепенился. Склонность к простодушному, само собой разумеющемуся блядству вкупе с вниманием к алкогольным напиткам каким-то чудесным образом сочетались с очень хорошими мозгами, умением обходиться с людьми, прекрасным образованием и начитанностью, широким кругозором, изрядным трудолюбием, а также дополнялись отменным здоровьем. Распутство и сексоголизм не поставили крест на духовной, интеллектуальной и профессиональной жизни Матушкина, не разрушили его личность. Пороки придавали Матушкину определенный шарм, служили маркерами, родимыми пятнами его судьбы.

Матушкин не был обормотом и не был плохим человеком! Он никогда не поднимал на женщин руки. Более того, он не то чтобы бросал их, но покидал любя – с легким сожалением и даже грустью, чтобы отдаться новому увлечению, новому эротическому опыту, новой влюбленности…

Второй брак Матушкина распался из-за постоянных измен. Свободный художник, Матушкин сошелся с соседкой Милой и разрушил ее отношения с мужем. Впрочем, отношения эти и так дышали на ладан. «Разгневанный» супруг, которому Мила надоела хуже горькой полыни, до тошноты, уличил и, воспользовавшись случаем, с облегчением оставил семью. Двенадцатилетний сын Милы Антон в отместку гадил Матушкину. Багажник стал очередным напоминанием Антона о себе. До этого были дверная ручка, измазанная калом, наполненный клеем проем для ключа и прочие «житейские» пакости.

Утром следующего дня Матушкин прочитал, что молодой человек и девушка в тяжелейшем состоянии доставлены в один из медицинских центров столицы. На Киевке пациентов перехватил вертолет. Врачи борются за их жизни. Шансы на спасение оцениваются как минимальные. По информации медиков, молодой человек, находившийся за рулем, был трезв.

Трезв. Был трезв, повторял Матушкин. Машина шла уверенно. Да, скорость была очень высокой, не иначе под сто восемьдесят. Но шла уверенно. Она вылетела на встречную как-то странно, как-то осмысленно, намеренно, по собственной воле… Глупости, подумал Матушкин. Чушь! Может, что-то вышло из строя. Хотя вряд ли. Машина – серьезная. Может, парень заговорился, или просто устал и потерял концентрацию. Время было позднее. Может что-то на дороге. Случиться могло все что угодно. Погода была «нелетная», дорога опасной…

Сколько лет прошло? Около двадцати. В четверг двенадцатого сентября Матушкин направлялся привычным маршрутом на дачу. Проезжая место старой аварии на Киевке, он снова вспомнил двух молодых людей. Давнее происшествие привычно не отпускало.

Такое навязчивое «преследование» выглядело странным. В самом деле, обочины российских дорог усеяны надгробиями, установленными скорбящими родственниками и друзьями жертв. И ведь та драма была не единственной, виденной Матушкиным своими глазами.

Первого января ему исполнилось пятьдесят восемь. Он соприкасался со многими страданиями и смертями. Не массовыми, не «отвлеченными», не «статистическими» – каковыми страдания и смерти подчас воспринимаются на войне искалеченной психикой, но индивидуальными, единичными, а значит, какими-то абсолютными и, потому, особенно жестокими. Жестокими не в отношении всего рода людского, но в отношении конкретных его представителей. Наверное, эти люди тоже были рождены для пресловутого счастья, но им его почему-то не хватило.

По работе Матушкин общался с умалишенными. Сталкивался с жуткими последствиями членовредительства, «сдобренного» нечувствительностью к боли. Изучал маньяков и садистов, изолированных от общества. Находил повесившихся, вскрывших вены, перерезавших горло… Матушкин многое видел. Но именно та авария, та смерть будоражила и преследовала его. Смерть, в которой не было его вины – если только нарисованный аэрографом неприличный жест не свел водителя иномарки с ума – стала постоянным спутником Матушкина, напоминая ему его невольное свидетельство. Матушкин ощущал какую-то непонятную связь с тем далеким событием.

Возможно, в силу специфики работы, он все время сталкивался со смертью как избавлением от бессмысленного пребывания в этом мире, как наградой за мучения. Смерть двух молодых людей была для него обращением иного рода – вопросом. Смерть поставила не точку, но вопросительный знак. Что сделала с ними смерть? От чего она их избавила? Чем покарала или все-таки наградила? Почему выбрала именно их? Какую тайну они унесли с собой – ведь не исключено, что «некоторую великую тайну» уносят с собой в гроб не только гении.

Матушкин часто ловил себя на мысли, что отождествляет ту аварию со словом «смерть», хотя судьба разбившихся была ему не известна.

Смерть – самая большая загадка. Смерть – то, чего не может не быть и одновременно то, чего нет. Смерть – хрестоматийный и самый пронзительный пример обращения слова в явь, окончания слова и реальности, живое воплощение перехода, «переливания» слова в реальность и реальности в слово. Ибо любое судьбоносное событие и явление случается и существует как слово и как реальность. А какое событие и явление может быть значительнее смерти?

Смерть – событие и явление наиболее неопределенное и, значит, наиболее информативное. Смерть безусловная, то есть свершившаяся, в некотором роде перестает быть смертью. Если смерть забирает человека, то есть свершается, то утрачивает часть своего таинства, часть своей истинности. Расставив точки над i, смерть теряет толику собственной непреложности.

Интуиция подсказывала Матушкину: даже если кто-то из двух молодых людей чудом выжил, то выжил в угоду Смерти, но не жизни…

Вопросы лезли в голову и оставались без ответов. Мысли роились, но не обретали законченности. Возможно, все эти мысли были банальным преувеличением, накручиванием. В конце концов, смерть часто входит или врывается в жизнь просто так, по-свойски, без стука. Истинно: «Едва человек родится, он уже достаточно стар, чтобы умереть».

Матушкин ощущал тяжелое беспокойство, навязчивое, изматывающее нервное напряжение, от которого хотелось избавиться…

Наступало утро. Последовало пробуждение. Измученный сном, он с облегчением открыл глаза. Ночной кошмар отпускал, но отголоски истории еще долго звучали в сознании. Пятница тринадцатое, вспомнил Матушкин.

В пятницу тринадцатого сентября случилось страшное – кот Матвея Матушкина Юстас наложил на себя лапы. Драма разыгралась на даче в подмосковном садовом товариществе «Мечта крест».

В районе двенадцати часов дня за Матушкиным зашли приятели – сосед и его кум, приехавшие из Москвы на выходные. Матушкин отлучился на полчаса: направился к соседу пригубить за приезд, соблюдая годами наработанный ритуал. Затем кампания – в приподнятом настроении – вернулась в дом Матвея Александровича, где обнаружила Юстаса… висящим в петле на бечевке, обмотанной вокруг потолочной балки. Петля мертвой хваткой «опоясала» шею страдальца. Никто не мог зайти и учинить бесчеловечную расправу над несчастным животным. Два верных алабая Ахилл и Одиссей растерзали бы безумца. Псы, чуя неладное, сновали возле дома и скулили. Они любили забияку Юстаса и оплакивали его безвременный уход.

Первое ощущение – удар током. Затем Матушкин в оцепенении смотрел на безжизненное тело своего любимца.

– Матерь Божья, – промолвил Матушкин.

– Твою мать, – лаконично вторил сосед по даче.

Гробовое молчание кума соседа по даче, не страдавшего косноязычием, говорило само за себя…

Утром своенравный Юстас вел себя необычно. Хозяин и кот всегда жили как бы сами по себе. А здесь Юстас то и дело льнул и даже мяукал, что случалось крайне редко. Будто что-то хотел сказать. Уж не болен? – подумал Матушкин. Но, будучи старым кошатником, признаков кошачьего нездоровья не увидел. И тут такое горе. И не просто горе, а горе таинственное.

«Животное да не убьет другое животное», гласит исконная заповедь «Скотного двора». Бытует мнение, что животные, в отличие от людей, не убивают себе подобных. Это – неправда. Те же коты способны не только сцепиться, покалечить, задрать до полусмерти, но и лишить своего собрата жизни. Самые агрессивные друг к другу твари – сурикаты. Каждый пятый заканчивает дни в результате насилия сородичей. Чуть ли не половина живых существ время от времени срывает убийственное зло на себе подобных, находя для этого веский повод.

Есть и другая ипостась неестественной смерти животных. Нередко дельфины и киты целыми стаями выбрасываются на берег. Ученые полагают, что здоровые особи стремятся прийти на помощь больным, потерявшим способность к ориентации, и гибнут вместе с ними. Такие случаи скорее типичны.

Но все-таки убийство, даже самое хладнокровное, на которое только способно животное, или коллективное самоубийство, а точнее гибель из солидарности, стремления прийти на выручку – не индивидуальный суицид. История Аристотеля о жеребце, который бросился в пропасть, узнав, что подобно Эдипу, в неведении совокупился со своей матерью – скорее плод больного воображения философа. А здесь – бечевка, балка, петля, кот-висельник, однозначность. Как в это можно поверить?! Но иногда своим собственным глазам стоит верить. Даже в наше время обескураживающей относительности и неопределенности. Да и глаз было целых шесть! Не оставалось никаких сомнений: Юстас непостижимым образом повесился. И сделал это осознанно.

Юстас был дорог сердцу Матушкина. На старых дачах обыкновенно обитает немало уличных котов. Они то исчезают, то снова попадают в поле зрения, забегают подкормиться или постоянно живут на участках. Будущий компаньон Матушкина по дачной жизни часто прибегал совсем крохотным с матерью, братьями и сестрой. Дачники называли выводок «кузями» в честь отца – дородного рыжего Кузьмы – аборигена «Мечты крест». Однажды Матушкин обнаружил подросшего годовалого котенка на крыльце своего дома – истерзанным, умирающим. Он стал жертвой злобного соседского кота Маркела. Матвей Александрович вырвал беднягу из лап смерти: возил к ветеринару, делал уколы, долго выхаживал. Наконец, котенок ожил, окреп, получил новое имя и несколько лет счастливо провел на даче своего благодетеля.

Характер у Юстаса был сложный, но не злобный, а скорее бедовый, задиристый. Он ужился с алабаями Ахиллом и Одиссеем, и ощущал себя полноценным членом дружного дачного кружка.

Другой, особенно верующий или суеверный, на месте Матушкина помыслил бы недоброе. Такой человек мог подумать, что Юстас и не кот вовсе, а какое-то дьявольское отродье. Но Матвей Александрович был личностью иного толка. Он тоже верил. Но верил в то, что с высокой степенью вероятности в жизни не происходит ничего случайного: особенно в вопросах смерти. Смерть иногда подсказывает, самовыражается, шепчет своим избранникам что-то недоступное их пониманию. И нужно быть чутким, нужно вслушиваться в этот промыслительный шепот заботливой Смерти…

Говорят, что Господь, изгнав из рая не в меру любознательных Адама и Еву, оставил там зверей и птиц, ничем его не печаливших. Животные, сосуществуя с человеком, деля с ним общий мир, одновременно обитают в иной реальности. Согласно библейской притче, Господь отверз уста ослице, узревшей ангела, дабы она наставила на путь истинный недоброго мага и прорицателя Валаама. Не каждый зверь в состоянии уподобиться валаамовой ослице и молвить человеческим голосом. Определенно Юстас подал какой-то знак и, как подчас случается с настоящими провидцами, не понимал существа своего послания. Что ж, когда говорят высшие силы остается смиренно ждать, покоряясь им, уповая на их справедливость и снисхождение, на их непреходящую мудрость…

Матушкин испытал глубочайшее потрясение. Оно было связано не только с естественной реакцией человека на необычное и трагическое происшествие – неправдоподобную смерть живого существа, но, главным образом, с ожиданием будущего. Это будущее начиналось…

Юстаса упокоили за домом. Матвею Александровичу и его спутникам было муторно и зябко. На душе скребли кошки. А день, между тем, был дивный. Ласковое осеннее солнце, легкий прохладный ветерок согревали, обволакивали душу. Будто этот нежный свет и эти дуновения ветра дарованы как напоминание, как прощание, в последний раз. Закапывая небольшой гроб с новопреставленным, Матушкин понимал разумом, ощущал сердцем и всем своим существом: нельзя похоронить послание, направленное этой загадочной смертью.

И еще нужно выпить: как можно скорее и как можно больше.