Читаем Форвард — в защиту онлайн бесплатно

В небольшом южном городе субботним августовским утром мать, отец и сын сидели за завтраком.

— Лёлик Смородинцев гербарии собирает, Витя Пальчиков — радиосхемы и даже светомузыку. Вчера у них венгерский танец Брамса в цвете слушала. Так краси-и-во! — сказала мать.

— Мам, — вроде бы даже заинтересованно спросил Юра, размешивая сахар, — а Брамс, кроме венгерских, какие ещё танцы сочинял? Английские или, может, португальские?

Отцу такой переход не нравится.

— Брамс, — говорит отец, — создавал прекрасную музыку, то есть занимался делом. Ты понимаешь, Юра, де-лом! А вот что ты хорошего в жизни сделал?

— Сто тридцать семь голов забил, — ответил Юра не то вызывающим, не то огорчённым тоном. — Не, вру, сто тридцать девять, — прочитал он где-то на потолке, сосредоточенно закатив глаза.

Вот тут отец ему и сказал:

— Сто сорок. Запиши себе ещё одно очко. За изворотливость.

— За какую такую… — начал было Юра.

А мать тихо, грустно так уточнила:

— Сто пятьдесят.

— Это почему? — насторожился Юра.

— Десять очков за сожжённую песочницу.

— Что-о?! — яростно крикнул Юра.

Отец же никак не разделил его ярость и нестерпимо сентиментально произнёс:

— Два хороших человека, трудяги, решили сделать людям добро. А юные мерзавцы над их трудом надругались. Чиркнули спичкой и…

Недоговорив, отец отвернулся. Мать же продолжала смотреть на сына. А Юре вдруг показалось, что на него глядит ещё один человек — он сам, Юра Голованов, только более старший: Юра-будущий, или Юрий Александрович Голованов, мужчина лет эдак двадцати-пятидесяти. Сокращённо ЮАГ. Словно сжал Юре плечо и произнёс: «Ты виноват. Не смей оправдываться».

Тут Юра как стукнет кулаком по столу!

— Да почему всё я да я! Вы что, видали? Шину у кого-то прокололи — Голованов, лампочки повывёртывали — Голованов, чего-то там подожгли — Голованов. Всё Голованов да Голова-а-анов! — И он заревел.

Отец растерянно тряханул сына за плечо, а тот всё выплакивал свою фамилию. И получилось:

— Го-го-го-го-ло-ло-ло-ло-ва-ва-ва-ва-ва-а-а-а-а-а….

— Ва-ва-ва! — передразнил отец. — Умел скверное дело делать, умей хоть достойно в этом признаться. — И вышел.

А Юру, как закоренелого преступника, снова потянуло взглянуть на дело рук своих.

Он вышел на балкон.

Внизу пестрел пустырь — их Лужники. По нему шли в разных направлениях хозяйки с авоськами, бодро насвистывая, двигался огромный, но скорый на ходу мужик Константин Петрович Терновский, аквариумист мирового значения. Говорили, что к нему приходят письма даже из Австралии. В руке огромный бидон, на плече сачок: уже успел наловить циклопов. Мощной рукой взметнул сачок ввысь — кого-то поприветствовал. Юра перегнулся и глянул — Матильду Серебряную, старую певицу, выгуливавшую свою таксу. Матильда ответила Терновскому лёгким кивком и еле заметной беглой улыбкой: она очень дорого ценила свою приветливость и отпускала её крохотными порциями.

А футбол уже бесновался — Гаги, Эдик, Пашка, в воротах Толик.

А вон и оно, позорное пепелище…

Среди играющих вдруг появился Славик. В руках он держал весьма оригинальный мяч, составленный не только из белых и чёрных, но также и из красных многоугольников.

Ультраолимпийский мяч.

Игра угасла.

— Где достал? — спросил Пашка.

— Украл, — равнодушно ответил Славик Стефаненков.

— Имитация, — пренебрежительно заметил Гаги.

— Так точно, — столь же пренебрежительно согласился хозяин мяча.

Таков был Славик: ничем его не проймёшь. Юра ему завидовал.

Эдик хотел надуть мяч ртом. Но Славик тут же отнял его, сказав:

— Ну ты, батрак!

У него, оказывается, была с собой модерновая «лягушка», и он стал надувать сам — не торопясь, по всем правилам.

«Батрак», «плебей» — такие слова Славик любил. Он аристократ. Однако кое в чём он был и простым: все знали, что он ловит раков, сам их варит и торгует ими у пивного ларька.

Стоя на балконе, Юра прислушивался к разговору родителей.

— Кулачком по столу! — Голос отца. — Когда человек прав, он тихо себя ведёт. А то кулачком по столу!

За кулачок Юра обиделся. Ему всегда казалось, что у него кулак. Он дважды сжал свой кулак, любуясь начавшими набухать венами и коротким, крепким, похожим на маленький окорок большим пальцем.

— Юрка! Голова! — крикнул Пашка, увидев Юру. — Выходи, поработаем. Видал, мячишко какой?

— Плохо видно, в глазах чтой-то рябит, — лениво ответил Юра, но сразу стряхнул с себя тоску.

Славик, не поднимая головы, проворчал:

— Я тебя в твоих лаптях вообще к этому мячу не подпущу.

— Дурак, — не нашёлся Юра.

— Возможно, — не возражал Славик и с приветливой улыбкой сдавил ладонями, туго надутый мяч, пробуя его на слух, как арбуз.

Славик — он и есть Славик. Чёрт с ним! Гораздо важнее, о чём сейчас толкуют родители. Мать, похоже, возражала. Слышно было: «Не он». Отец же неумолимо продолжал:

— Юпитер, ты сердишься, значит, ты не прав.

Ещё одна великая мудрость. Хитрая, с подвохом, самозатачивающаяся. Это тебе не «чистота — залог здоровья». Против такой возражать — последние нервы истреплешь.

А папаша — финансист великий — уже и итог подбил:

— Блудлив, как кот, труслив, как заяц.

Уважал бухгалтер-экономист Александр Александрович Голованов пословицы и поговорки.

Юра меж тем быстро надел новенькие бутсы и сбежал вниз.

Игра снова остановилась. А как же иначе: бутсы были из тёмно-красной кожи, выше обычных и сплошь утыканы медными бляшками.

Славик же на это чудо не смотрел. Он присел на мяч и терпеливо выжидал, отвернувшись. Когда ребята о нём наконец вспомнили, он равнодушно пустил мяч в игру. Юра бил по мячу с радостью: Славик был повержен его великолепными бутсами. «В лаптях, говоришь?» — только и успел подумать Юра, получив очередной пас. Рядом оказался Славик. Юра чуть-чуть опередил — изо всей силы ударил по воротам.

— Мой! — диким голосом заорал Славик.

А мяч рикошетом от штанги — прямо в раскрытое на третьем этаже окно. Где-то в глубине комнаты раздался звон стекла. И голос:

— Эх, чёрт бы вас побрал!

Все сразу кто куда. Задержались неуверенно Юра и — из-за своего драгоценного мяча — Славик.

В окне показался Терновский с мячом в руках.

— Ваша работа? — спросил он безразличным голосом.

Они не успели ответить. Терновский прицелился и резко метнул мяч. В последний момент сделав обманный баскетбольный финт и направив его Славику. Резко и зло. Хрясь!

Мяч был мокрый.

Значит, — страшно подумать — мячом и прямёхонько по аквариуму.

Юра пошёл в неопределённом направлении. С одной стороны, надо было обдумать случившееся, а с другой — ну никакой мочи не было случившееся обдумывать. И ещё эта песочница…

Пойти к Косте повиниться? Кое-какие деньги он скопил. Так, мол, и так, извините. Готов уплатить за причинённый ущерб. Говорят, он добрый, Костя, да кто его толком знает? Кулак его видал?.. А может, так и надо? Пусть врежет — и квиты? Не, здоров кулак…

По счастью, у отца на работе сейчас лютовала ревизия. Конечно, кому счастье, а кому и не очень. Отец приходил поздно, был злой, усталый и крепко ругал ревизоров. Они — ревизоры — хотели уличить отца в махинациях или на худой конец в нарушении финансовой дисциплины, и всё безуспешно: батя был человек идейный насчёт государственного кармана. В другой момент Юра бы не преминул взять реванш. Отец ругал бы ревизоров, а сын бы невинно заметил: «Юпитер, ты сердишься, значит, ты не прав». А отец, наверно, в ответ на это схватил бы ботинок да и запустил бы в сына. И поступил бы, в общем, справедливо.

В пятницу за чаем Юра заявил:

— Я к бабе Нине в станицу поеду. Решил собирать гербарий.

— И не думай! — недоумённо, но твёрдо проговорила мать.

— Погоди, Веся, — сказал отец. — Почему бы ему не съездить?

— Так я завтра и поеду, — заключил Юра.

— Как завтра? — заспорил отец. — Что за спешка? К таким делам надо готовиться основательно.

Он, видимо, считал, что такое счастье не должно просто вот так, за здорово живёшь, даваться в руки. Его надо заслужить. Совсем замотался человек на работе. И ярко, ярко ему сейчас представлялось, как чудесно ходить босиком по берегу Миусинки (какая там зелень! На весь век хватит для воспоминаний), рвать цветы и складывать их в папку. Не то что сидеть в пыльной конторе и тысячу раз долбить упрямым ревизорам одно и то же.

— Чего готовиться? — возразил Юра. — Я там через два часа буду. Автобусом. Через неделю вернусь.

— Ну, что ж, — задумчиво произнёс отец и прилёг на диван, закинув руки за голову. — Мне твоя решительность где-то нравится.

Он мечтательно улыбнулся и, наверно, в этот момент мысленно сиганул с «тарзанки» в быстрые воды речки Миусинки.

— На неделю! — ужаснулась мать.

— Трёх дней хватит! — вынес окончательное решение отец. — Во вторник чтобы был здесь.

В дверь позвонили. В передней затараторил знакомый женский голос. Очень много слов и почти все на букву «э»: «этический», «эстетический», «эмоциональный»… Славикова мать. Наверно, насчёт аквариума. Нет, пожалуй, все эти красивые слова на букву «э» не имеют отношения к некрасивому футбольному происшествию.

— Наше будущее светило! — кивнула Стефаненкова Юре, обаятельно и загадочно улыбнувшись.

Гостью посадили пить чай. Отцу тоже пришлось сесть. Стефаненкова продолжала:

— Я говорю этой самой ихней химичке: наш разговор абсолютно неинформативен. Вы даже не потрудились сформулировать свои мысли. Какие конкретно у вас претензии к моему сыну? Он что, недостаточно интеллектуален? Или некоммуникабелен? Вы абсолютно игнорируете личностные особенности. Вот, например, с Головановым всё ясно, — вдруг перешла она на русский, — он пойдёт по стопам дяди, будет математиком. А мой…

«Вот почему «светило», — смекнул Юра. — Бедный папа!» Украдкой глянул на отца: тот сидел равнодушный и прямой. Но Юра знал, хорошо знал, что упоминание о двоюродном брате, московском профессоре, отцу неприятно: почему-то всем, кроме, конечно, Юры и матери, отец на фоне брата казался неудачником.

— Кстати, мы тут о высоких материях, а я до вас совсем по другому вопросу, — сказала гостья. — Юра, что там за инцидент случился? Кто всё-таки разбил аквариум?

— Я, — ответил Юра просто.

— Ну вот, так я и думала! — обрадовалась Стефаненкова. — Славик такой благородный: никогда товарища не выдаст. Но мяч-то был наш, и все считают, что виноваты мы…

Юра убежал в свою комнату. А Стефаненкова:

— Петровых залило. Аквариум, говорят, был литров на пятьсот. Но то ж в литрах! А по весу, наверно, и вся тонна будет.

Юра больше не слушал, что они там говорят. Он набивал портфель: положил свитер, сдутый футбольный мяч и новые бутсы. Достал откуда-то пять чайных ложек (а это ещё зачем?), и их туда же, в портфель.

Когда Стефаненкова ушла, на пороге возник отец.

Постоял, подумал, что-то надумал. Потом вроде передумал. И потом всё-таки надумал. Подошёл и закатил сыну подзатыльник. Надо полагать, за всё — за песочницу, за аквариум, а также за трусость и за увёртливость. Хорошо ещё, что оптом — за всё сразу.

— Ты, папа, унизил этим самого себя, — сказал Юра, стараясь быть высокомерным.

И остался сидеть, согнувшись на тахте.

Работал телевизор — четвертьфинал. Родители сделали звук громко: видимо, искали примирения. Именно из-за этого он и взорвался — понял вдруг, что его жалеют. У него задрожали колени, а по всему телу пополз подмывающий приятный зуд. Резко распахнув дверь, Юра закричал срывающимся петушиным голосом:

— Все ваши галошницы и серванты пожгу! Все ваши хрустальные чашки и брошки раздолбаю. Вещисты проклятые!

Тут же понял, что в запальчивости прокричал ерунду: хрустальных чашек и брошек, наверно, совсем не бывает. Да и родители не вещисты. И от этого он закричал совсем уж диким голосом:

— Ненавижу! Ненавижу вас всех!..

В последнее время ЮАГ почему-то зачастил к Юре Голованову. То заставлял его вспоминать о сожжённой песочнице, то вдруг помогал совершать немыслимые ранее открытия: а ведь Славикова мать — человек завистливый и раболепный. Она прямо бледнеет, она прямо краснеет от таких слов, как «полковник», «профессор», «дипломат». И все почему-то говорит про Москву. «В Москву, в Москву! — сказал однажды отец. — Прямо как чеховская героиня».

А когда ЮАГ исчезал, Юра снова становился Юрой: скверно выражался, кидал с балкона сор на Матильдину шляпу, подходил к Гаги и внимательно, издевательски рассматривал его длинный, нерусский нос. Наконец, просто орал диким голосом во время футбола: «А-а-а-а! О-о-о-о! Э-э-э-э!» Словом, безобразничал. Но Юра-будущий появлялся вновь. И Юра-настоящий всегда чувствовал его приближение: беспричинно краснел. Или кидался в истерику. Вот как сейчас…

Утром чуть свет Юра тихо вышел из комнаты и наткнулся на отца.

— Ну ладно, хватит, — сказал отец. — И ты, и я — оба хороши.

— Я опоздаю на автобус, — непроницаемо сказал Юра.

— Ну, ну, — уговаривал отец. — Поедешь попозже. Ты сам к Косте сходишь или мне сходить? Необходимо выяснить сумму ущерба и возместить. Ты, кажется, копишь на футбольную форму?

— Кажется, — ответил Юра, двинувшись к двери. — По-моему, мы вчера договорились…

— Стой! — закричал отец.

Отец усадил сына.

— Ну как же до тебя достучаться, дремучий ты человек! — досадливо сказал он. Но потом вдруг заговорщически улыбнулся и крикнул: — Мать!

Мать словно только и ждала, когда её позовут, когда она наконец увидит ненаглядного, горемычного своего сына.

— Знаешь что, мать, — сказал отец, — у нас тут, — подмигнул Юре, — мужской разговор. Организуй нам бутылочку этого самого…

— Чего? — изумлённо спросила мать.

— А крюшона, — отец крякнул, потирая руки, — холодненького. Из холодильника. Ты как? — спросил он Юру.

— С утра не употребляю.

Улыбка исчезла с отцовского лица.

— Ты, сын, — сказал отец, усаживая Юру, — человек взрослый. Вот и давай, как мужчина с мужчиной. Скажи, как ты относишься к дяде Косте Терновскому?

— К этому дяденьке я отношусь хорошо, — обречённо вздохнул Юра.

— Ах ты, ёрш эдакий! — взъерошил Юрину шевелюру отец. — А ведь дяде Косте, то есть Константину Петровичу, плохо.

— Из-за аквариума, что ль?

— Да, именно из-за аквариума. Надеюсь, тут у нас расхождений нет? Это ты сам знаешь: должен — отдай. Таков закон общежития.

— А мы не в общежитии живём. У нас отдельная квартира.

Отец промолчал, стараясь никак не замечать досадные вылазки сына. А потом вдруг начал с другой, необычной и непривычной стороны:

— Юра, ты уже человек взрослый. И ты должен понять, что людей обижать нельзя, особенно таких, как Костя…

— Как Костя?! — живо откликнулся Юра. — Да он сам кого хочешь обидит. Быка может убить.

— И тем не менее… — продолжал отец. Снова поглядел на сына — на его отсутствующее лицо, на переминающиеся ноги — и подчёркнуто неторопливо стал развивать дальше свои мысли: — Жизнь прожить, Юра, — это, как известно… Н-да. Допустим, встречаются двое. Понимаешь, да?

— А как же! — весело и заинтересованно откликнулся Юра.

— Не так ты всё это понимаешь, босяк! — раздражённо крикнул отец. — Ведь бывает, что кто-нибудь в кого-нибудь…

— Ну? — торопил Юра.

— Втюрился… А? — осторожно выговорил отец.

Мать засмеялась. Она стояла в дверях и слушала.