Читаем Сновидящий и Снотворящий онлайн бесплатно

…ский давно мечтал показать Полине свой дом. Полина наконец согласилась – придёт сегодня вечером. Будут свечи и красное вино (…ский откуда-то знает, что Полина любит красное вино).

День тянется невероятно долго. Чего только не переделаешь, устанешь, опустеешь, но вот вечер… Вот он – вечер! Но когда начинается вечер? Ведь Полина сказала, что придёт вечером. В конце вечера? (Тогда где же конец вечера?) Или в начале? (И где искать начало?)

Можно считать минуты (цифры успокаивают) – часы всё покажут. Только бы стрелка шла побыстрей, размеренно вращались бы крохотные шестерни… Но, если за временем следить, оно идёт очень медленно. Нужно что-нибудь делать: вот…ский заправляет постель и не смотрит на часы, чистит ботинки и не смотрит на часы, смахивает пыль со шляпы и не смотрит на…

Стук! Она:

– Прости, я опоздала. Не так-то просто найти твой дом.

…ский внутренне прыгает до потолка – какая же она красивая, какая же она! Красные губы, волосы до плеч, узкие чёрные брюки.

– Я так рад, что ты решила зайти.

…ский сказал меньше, чем хотел. Во рту, как всегда, пересохло. Может, уже предложить ей вина?

Полина в гостиной. Надо показать ей книги, у …ского есть то, что ей нравится, – старые детективы, мягкие обложки, серый дождливый Нью-Йорк… Милая Полина в жёлтой шёлковой юбке. Стоит у полок, гладит корешки пальцами. Ровные узкие ногти, красный блестящий лак.

…ский решается:

– У меня есть красное вино, ты пьёшь красное?

…ский будто невзначай касается её руки. Полина улыбается ему в лучах рубинового заката:

– Нет, я пью,

Что она дальше сказала?

– Нет, я пью,

Господи, да что же она сказала? Она:

– Да, красное! Где у тебя бокалы?

…ский суетится:

– Я сам, не утруждай себя, располагайся.

Какой же я идиот (ничего как следует не приготовлено, простоял перед зеркалом весь вечер)!

– Нет, можно мне? Так у меня будет возможность осмотреть твой дом. Где у тебя бокалы?

…ский дрожит от подступившей нежности:

– Бокалы,

…ский не может вспомнить, где бокалы.

– Бокалы,

…ничего не приходит на ум.

– В кухне? – спрашивает Полина.

– В кухне, – выдыхает …ский.

Бокалы, конечно, в кухне.

…ский ждёт Полину и думает, не забыл ли он помыть посуду.

Часы на руке негромко тикают. Полина ушла в кухню за бокалами.

Часы тикают. Полина ушла за бокалами.

Часы тикают. Полина ушла.

…ский тихо плачет в рукав:

– Исчезла. Почему она каждый раз исчезает? Уходит за бокалами и – исчезает.

…ский ходит по комнате, собирает ночную прохладу в мокрые глаза.

– Какой я неотёсанный, вот я неуклюжий! Она же просто не любит красное вино!

Он хохочет:

– Она же не любит красное вино!

Полина не любит красное вино.

Телефонный звонок:

– Вы разве не выйдете сегодня на работу?

…ский в замешательстве: на какую работу? Что они от меня хотят? На какую работу? Что они?..

– Так вы что, не выйдете?

…ский молчит, не знает, что и сказать. Трубку положили. …ский тоже положил трубку. Снял трубку – положил трубку.

Вы что, не выйдете сегодня на работу?

Вы – что?

…ский решил купить себе новый костюм: вдруг вечером придёт Полина? Полина не любит красное вино. Она пьёт только шампанское. Полина не пьёт много шампанского. Полина не любит быть пьяной. Полина не любит выглядеть глупо. Она носит чёрные кружева, шляпку с твёрдыми полями и фиолетовой ленточкой и чёрные узкие брюки. Иногда она носит юбки. Тогда ей приходится надевать туфли, покрытые фиолетовым лаком, с металлическим бантиком почти у самого носка. Но если Полина носит брюки, то обувается в простые мокасины – из чёрного нубука, из фиолетовой замши, из…

Полина не пьёт красное вино.

…ский покупает себе новый костюм. Рыжий пиджак и бордовый шёлковый шарф, чёрные брюки и чёрные ботинки с узкими острыми носами. По дороге домой он зайдёт в винный магазин. (Полина не любит красное вино!)

– Мне шампанского.

– Какого?

У продавщицы тёмное лицо. Глаз не видно, рта нет, нос размазался.

– Какого вам?

…ский достаточно воспитанный человек, чтобы не обращать внимания на отсутствие лица, но он никак не может вспомнить, какое шампанское любит Полина.

– Полина,

…ский не может вспомнить, какое шампанское любит Полина.

– Полина,

Продавщица хмурит лоб:

– Негодяй!

…ский опускает глаза.

– Негодяй! Как вам не стыдно? Дурачите меня – работать не даёте!

…ский убегает. Полина не любит красное вино.

Ночью …ский проснулся от странного шума – кто-то в ванной, кто-то забрался к нему в квартиру, чтобы помыться. …ский открывает дверь – за шторкой женский силуэт. Полина? (Полина любит шампанское.)

– Полина? – окликает женщину …ский.

Молчит.

…ский боязливо отодвигает шторку:

– Мама?

Женщина прикрывает наготу полотенцем:

– Ты чего, сынок? Чего ты не спишь? Ночь уже, ложись спать.

…ский недоумённо смотрит на мать:

– Мама?

Она отвечает:

– Ну, «мама?» и «мама!». Иди спать, ты же болеешь, сынок! Иди спать, ну?

…ский возвращается в постель и вскоре засыпает: Полина не любит шампанское, не любит бургундское, не любит красное, фиолетовое с металлическими бантиками, …ский иногда носит юбки, ты же болеешь, сынок, ты же…

– Мама, зачем ты приходила ночью?

– Не приходила я, ты чего это?

Мать ходит из угла в угол и смотрит на сына. В руках у неё книга, в книге – испещрённые мелким текстом и чёрно-белыми картинками страницы. Она рвёт из тяжёлого тома листы и суёт …скому:

– На-ка, попробуй. Это задачки с фигурами.

– Мама, зачем? И зачем ты ночью пришла?

Мать смотрит на сына и говорит тихо-тихо:

– Задачки, сынок…

…ский смотрит на лист: фигуры – фигуры – фигуры – фигуры – фи…

– Что делать, мама? – чуть не плача говорит …ский. – Ничего понять не могу. Не могу ничего понять!

…ский плачет матери в живот. Она гладит сына по голове и тоже плачет. Тоже ничего не может понять.

Полина всё-таки не любит красное вино. Она уже взрослая женщина, и у неё красивое гибкое тело. Полине, наверно, двадцать семь или тридцать один, и она от этого ещё красивее. У неё морщинки под глазами и кожа пористая на лице (наверно, потому что она курит), но ведь она уже взрослая женщина и поэтому курит. Ещё на неё заглядываются мужчины. …ский терпеть не может, когда на неё заглядываются мужчины. Только он может на неё заглядываться. В конце концов она же была у него дома, она ушла в кухню…

Полина не любит красное вино. Полина любит горький шоколад.

…ский украл в магазине горький шоколад. У него целая сумка горького шоколада. Он тащит горький шоколад Полине. (Полина не любит красное вино, она любит горький шоколад.) Но где живёт Полина? Но где? Где Полина?

…ский стоит посреди улицы. Где живёт Полина? …ский спрашивает у прохожих. Прохожие молчат – не знают. Мимо бегут полицейские. …ский кричит им вслед:

– Полина? Вы не видели Полину? Полина не любит красное вино, она любит горький шоколад!

Полицейские не слышали. Убежали дальше, ловить вора. …ский не вор – он всего лишь влюблённый человек.

Мама принесла …скому какие-то таблетки.

– Ты же болеешь, сынок.

…ский не понимает, зачем ему таблетки. …ский с детства не любит пить всякие таблетки, как и Полина не любит красное вино, тогда зачем ему пить таблетки?

– Зачем, мама?

– Ты же болеешь, сынок.

– Да чем, мама?

Мама плачет:

– Не знаю, ничего не знаю.

Чтобы мама не плакала, …ский пьёт таблетки.

Чтобы мама не плакала, …ский продолжает пить таблетки.

Полина так и не вернулась из кухни.

Мальчишкой меня выгнали из дома, бросив следом несколько кусков солонины и бурдюк с водой. В деревне я считался юродивым, потому что умел предсказывать будущее влюблённых. Но мои предсказания мало кому нравились. Почти в каждом союзе я видел скорую измену. Похоть и корысть жён, леность и скука мужей – всё это в дикой пляске вертелось перед моими глазами. Стоны преступной страсти и крики надругательств не оставляли меня ни днём ни ночью. Старейшина решил, что я проклят или от природы склонен к обману и жульничеству. Он вскинул руку и повелел изгнать меня.

Я брёл по пустыне, едва живой от голода и жажды, сбивая растрескавшиеся стопы в кровь о твёрдую бесплодную почву. Ночами мечтал об уютной соломенной подстилке, в которой можно спрятаться от пробирающих пустынных ветров, а днём просил оазиса с хрустальной струёй, весело бьющей из каменной щели древнего нагорья.

Полумёртвого меня подобрал какой-то грустный человек, до глаз заросший чёрной курчавой бородой, и положил меж горбов своего верблюда, а сам взял животное под уздцы и повёл куда-то, напевая себе под нос.

За мной ухаживали сыновья бородатого незнакомца – трое крепких юношей, каждый с горбинкой на носу и тёмной, словно корица, кожей. Эта семья, состоящая из четверых мужчин, имела несколько виноградников и прохладные подвалы с вином в просторном доме. Скоро мне удалось встать на ноги. Я горячо благодарил добрых людей, выходивших меня – изгнанника, проклятого всеми ясновидца. Дом, в котором жили виноградарь с сыновьями, располагался на подступах к огромному городу, что лежал в широкой долине и простирался до самого горизонта. Прячась от палящего солнца в тени соломенного навеса, я часто смотрел, как собираются на площади жители и на моих глазах разворачивается шумный многолюдный базар. Мне нравилось наблюдать, как ходят женщины меж рядов со специями и финиками, как осликов, запряжённых в повозки, погоняют торговцы, как удирает от обманутых покупателей базарный шут, пряча в кармане барыш.

– Скоро всех их не станет, – грустно сказал виноградарь, оправив длинную бороду. – Беспощадная царица. Ещё немного, и она вырежет всех юношей и мужчин. Тогда город погибнет от голода или набегов врага.

Он закрыл лицо рукой и глухо, без слёз, зарыдал. Он говорил, что скоро наступит черёд и его сыновей. Им, как и многим другим юношам, придётся принять смерть от руки правительницы. Она тщится найти себе мужа – только ни один мужчина не в силах утолить её страстей, ни одному ещё не удавалось обуздать её дикую похоть. Матери, жёны и сёстры – каждая молит царицу о пощаде, каждая просит остановить поток молодой крови, но царица только смеётся – и снова убивает.

В ту ночь я не спал, вспоминая рассказ старика-виноградаря. Неподалёку, зарывшись в солому, спали его сыновья, утомлённые работой на виноградниках. Они знали, что скоро им уже не придётся касаться тонких завитков лозы, их сильные жилистые ноги уже не будут мять сочный виноград.

Утром я решился:

– Сам пойду к ней.

Старик горько засмеялся и махнул рукой:

– Как знаешь. Помолюсь за тебя.

Во дворец меня не впустили – стражники решили, что я выживший из ума дервиш, и бросили в камеру к бродягам и мелким базарным воришкам. Я промучился в заточении несколько недель и скоро тяжело заболел – меня била лихорадка, горлом шла густая тёмная кровь. Я лежал, укрытый смердящим куском ткани: одежду отобрали сокамерники, которых ещё не сломила какая-нибудь болезнь. В полубреду-полусне я слышал их тихие толки: говорили, что в городе почти не осталось мужчин. Многие бежали, побросав жён и детей, многие свели счёты с жизнью, прыгнув со скалы или вспоров себе живот кривым кинжалом. Вчера казнили известного торговца: он переодевался женщиной, почти полгода ему удавалось дурачить стражников, но его разоблачили из-за какого-то пустяка. Из разговоров я понял, что и тюремная стража пребывала в смутном страхе: царице необходима охрана, но кто знает, что взбредёт ей в голову следующим утром? Каждый из дворцовых служащих – от привратников до хранителей покоев правительницы – мог получить приглашение в спальню. Это сулило неминуемую гибель, ведь никто уже не верил, что хоть кто-то из мужчин усладит ненасытную.

Сквозь пелену перед глазами я видел, как уводят по одному сокамернику. Их забирали на рассвете – а после ничего о них не было слышно. Может, им удалось бежать, думал я, сплёвывая густую жижу и заливаясь надсадным мокрым кашлем. Я мечтал о свободе, молил о пустыне, о промозглом холоде, об удушающем зное – только бы покинуть эту зловонную, пропитанную испражнениями солому, сбросить этот смердящий покров. Хотелось умереть на чистой земле, под открытым небом. Я часто представлял, как меня закапывают добрые сыновья виноградаря. Юноши оборачивают моё тело белой тканью и кладут в узкую сухую могилу. Скоро земля придавит меня, песок заполнит мои ушные раковины и рот, и черви примутся за свежую пищу. Но я умирал медленно и мучительно, моё молодое тело источало тошнотворный запах, и я сам себя ненавидел за глупость, которую несколько месяцев назад принял за долг.

…Из опустевшей камеры меня унесли несколько сильных шершавых рук и бросили в баню. Я грелся на каменной полке и смотрел в убранный малахитом потолок, а руки натирали мою кожу мылом, смывали бледные хлопья, потом натирали снова и снова смывали. Чернокожий мальчишка сушил моё тело мягкими полотенцами и сбривал густую плешивую бороду. Он стриг мои разросшиеся волосы, ловкими тёмно-розовыми пальцами давил гнид, осыпал голову душистой травяной смесью…

Потом меня связали по рукам и ногам и положили в рот хлебный мякиш, вымоченный в молоке. Я пытался высвободиться из пут – хотел разом выпить всё молоко, хотел рвать зубами хлеб и жевать, пока челюсти не онемеют от усталости. Стражники вволю надо мной потешались, но строго и размеренно давали молоко и хлеб. Пищу приказали унести, а меня отвели в покои с расписными фонарями на полу из розового мрамора. Укрыв меня одеялами и положив под голову мягкую подушку, набитую свежим гусиным пухом, стражники заперли двери и удалились. Только я задул лампу, как веки мои слепились – и я уснул безмятежным сном.

Утром меня доставили в покои царицы. Широкая кровать, опутанная полупрозрачным балдахином, дышала утренней прохладой и тонким ароматом молодой женщины. Всё было тихо, госпожа ещё спала. Украдкой я откинул завесу перламутрового балдахина и стал разглядывать спящую.

В перинах и подушках пряталась хрупкая девушка с оливковой кожей и чёрными волосами до пояса. Мне стало смешно: неужели вот это дитя может погубить всех мужчин в стране? Будто от моей улыбки, она проснулась:

– Подай-ка мне шербета. Прохладного.

Я тут же кинулся исполнять, но шербета в комнате не нашёл. Тогда я выскользнул на лестницу попросить шербета у стражи, но никого не застал – все будто растворились в утреннем воздухе. Вернувшись в комнату, я застал царицу за утренним туалетом. Она лила воду на ладонь из тонкого кувшина и плескала на узкое, ещё сонное лицо. Услышав мои шаги, она повернулась, блеснула ровными зубами:

– Принёс шербет?

Я хотел объяснить ей, что никакого питья не нашёл, но губы намертво сомкнулись. Царица что-то повелительно крикнула на неизвестном мне языке. С дрожью в груди я ждал, что явится стража и схватит меня с тем, чтобы следующим же утром казнить. Стало тошно и обидно умирать вот так сразу, по прихоти какой-то девчушки, капризной маленькой самки. Бежать я не решался: внизу могла поджидать стража. С трудом понимая, что делаю, я бросился на царицу.