Читаем Топография счастья онлайн бесплатно

«Приз — в студию!» И с экранов телевизоров или со страниц глянцевых журналов нам улыбаются обладатели сиюминутного счастья — товара. В других шоу или на страницах журналов мы видим тех, кто «нашел свое счастье навек» — состоялся, стал решительно и бесповоротно успешным или просто нашел «свою половину». Погоня за счастьем — одна из навязчивых идей современного общества, а образы счастья практически повсеместны в массовой культуре. На волне этой глобальной индустрии поднимается и научный интерес к счастью[1]. Возник междисциплинарный журнал по изучению счастья — «The Journal of Happiness Studies»[2]. Появились большие статистические базы данных[3], а также такие исследования, как проект Адриана Уайта из университета Лестера, который в результате анализа данных ЮНЕСКО, ЦРУ, Фонда новой экономики и других организаций составил «первую в мире» карту счастья — распределения по странам мира оценок самоощущения, продолжительности жизни и удовлетворенности ею[4].

Постсоветское российское общество является полноправным участником этой глобальной индустрии. Появились ростки отечественной «социологии качества», которая спешит объявить качество жизни «новой цивилизационной парадигмой»[5]. Счастье демонстрируется как через потребление, так и на многочисленных новых или основательно обновленных праздниках и обрядах (от Дня города до Дня Святого Валентина и роскошных свадеб). Несколько менее броско, но повсеместно стремление к нему движет культурой нового среднего класса и влияет на его понимание качества жизни — того, что считается «нормальным», что должно быть у каждого. И в этом понимании не столь важно, идет ли речь о второй половине «нулевых» годов этого столетия, когда потребительство вообще и коммерческая индустрия счастья в частности достигают своего апогея, или о начале «десятых», когда кризис заставляет многих быть более скромными и экономными. Идиома «нормальности» с его компонентами потребления характеризует оба периода.

Эта погоня за счастьем пришла на смену советской стройке счастливого будущего всего человечества. Советское счастье — как коллективное, откладываемое в далекое будущее, так и счастье в простоте или счастье оттого, что государство не трогает лично тебя в данный момент, — также занимало центральное место в иконографии социального порядка[6], но обладало иной временной и пространственной организацией. Постсоветское счастье демонстративно индивидуалистично и, как броская упаковка товара или даже как сам товар, кажется доступным или, по крайней мере, близким, возможным здесь и сейчас.

Впрочем, значительная разница между советским и постсоветским пониманием счастья не мешает широкому использованию советскости в качестве товара или товарной упаковки в современной индустрии счастья. Как показано в предлагаемой читателю книге, постсоветскость, словно губка, впитывает различные культурные модели. Индустрия счастья находится на перекрестке всемирных культурных потоков, и историческая траектория социализма и советскости составляет только один из них. Глянцевые журналы, телешоу и их идиомы счастья и успеха — как правило, глобальные бренды. Каждая точка в этих потоках (например, «места счастья» каждой из глав этой книги, которые посвящены не только Россия, но и США, Великобритании, Индонезии, Индии) является подобным перекрестком, если не перекрестком перекрестков. Скажем, противоречие между счастьем отложенным и немедленным, между ориентацией на далекое будущее и немедленным удовлетворением характеризует не только советскость и постсоветскость, но и «американскую мечту», замешенную и на протестантской этике, и на потребительском материализме. Эта и другие идиомы счастья и социального порядка находятся в глобальном культурном дрейфе. Они путешествуют, пересекая границы, адаптируясь в новых культурных контекстах и одновременно перерабатывая сами эти контексты по своему образу и подобию. Например, «американская мечта», о которой идет речь в главе Дарьи Терёшиной, — это мечта российских сотрудников, хотя и транснациональной компании.

Топография названных процессов составляет предмет данной книги. Цель ее — набросать в первом приближении этнографическую карту модерна как отражение погони за счастьем, как карту социального пространства, отмеченного его образами. Эта территория новая в нескольких смыслах: массовая индустрия счастья стала и новым историческим феноменом, и новым предметом антропологического исследования. «Этнографическая карта модерна» предлагает новое и необычное для российской науки использование термина этнография.

Этнографическая карта здесь — это не карта народов, а пространственное отображение социальных практик и идей, которые изучаются этнографическими методами. Подчеркну, что это пространственное отображение не зависит от ответа на вопрос о том, что такое счастье и достижимо ли оно; в этой перспективе счастье остается «вечным вопросом», «черным ящиком»; его и вообще может не быть. Как этнограф я предлагаю зафиксировать не то, что есть счастье, а то, что существуют люди, которые задаются этим вопросом; я предлагаю наблюдать за их поисками, составляя «топографию счастья».

Наша карта состоит из двух частей. Первая часть — это карта предстоящего пути; ее составляют прежде, чем начать двигаться. Это план действий, который показывает, где и как люди намереваются искать счастье, чем руководствуются в своих поисках. «О, Мудрость! — возглашает Гельвеций. — Разреши скорей мои сомненья / И укажи мне путь в счастливые селенья!» Его поэма «Счастье»[7], которая была написана в 1740-х годах и строки из которой я взял в качестве эпиграфов к данной главе и ее разделам, — как раз и является описанием путешествия в поисках счастья. Вторую часть карты составляет топография уже пройденного пути. Пригородная застройка «одноэтажной Америки», дворцы счастья, великие стройки коммунизма — все это следы, которые люди оставили на этом пути, пространство, которое они создали, причем вне зависимости от того, нашли ли они то, что искали. Две эти карты, как правило, не совпадают. Первая часто так и остается утопией; это проекция как в будущее, так и в прошлое — в детство или в Золотой век.

В Украине, в Луганской области, есть город Счастье (укр. «Щастя»). Его история восходит к одноименному поселению, которое впервые упоминается в конце XVII века и находится на берегу Северного Донца, в то время — пограничной реки. По легенде, беглые крестьяне, пересекавшие границу и якобы основавшие это поселение, обретали свободу от крепостной зависимости, т. е. «находили свое счастье». Но существуют и другие легенды, связанные не с исконной волей, а, напротив, с крепостным землевладением. Известно, что Екатерина II подарила земли, прилегающие к Донцу, комиссару Таганрогской таможни Григорию Ковалинскому; и поселение Счастье, располагавшееся на так называемых ранговых дачах, получило новое название — Ковалинка. Казалось бы, переименование заменило счастье как волю именем владельца как печатью крепостничества. Но тут и возникают легенды, в которых это село называется Счастьем. Согласно одной, Ковалинский, будучи молодым придворным, поднес Екатерине шлейф «чуть не два метра», и довольная царица отблагодарила его земельным подарком, добавив: «Там ты найдешь счастье свое». Согласно другой, Екатерина даровала Ковалинскому эту землю, проезжая по Тавридии, и тот воскликнул: «О, счастье». Согласно третьей, эту землю выиграл в карты некий улан, который справедливо счел свой выигрыш счастьем[8].

Счастье как воля, счастье как императорский дар или счастье как удача в игре — все это исторические легенды. Первый вариант (Счастье как место свободы от крепостничества) основан исключительно на пограничном расположении этих земель. Но это предположение приобретает особую значимость в советское время. Сначала Ковалинке возвращают имя Счастье; затем там создается колхоз «Новая жизнь». А в результате строительства Луганской ТЭЦ, согласно местным изданиям, в Счастье «начинается настоящая новая жизнь»[9], устремленная в светлое будущее; наконец, в 1963 году село становится городом. Это уже советские идиомы счастья как «нового мира»; и так же как побег от крепостного ига или, наоборот, крепостное владение в Ковалинке, в советском случае эти идиомы включены в территориальные практики — строительство ТЭЦ и укрупнение города. Эти значения не противоречат, а скорее дополняют другие идиомы счастья как дара и удачи.

На этом примере видна гетерогенность смыслов счастья, которые связаны с множественностью значений места, что выражается через несколько сосуществующих в культурной памяти исторических нарративов. Но гетерогенность характеризует и смыслы пространства, и сами пространственные практики; счастье — это индикатор гетеротопии[10], которая умножает их смыслы, уплотняет и усложняет пространство.

Поясню это понятие — пространство. В данную книгу вошли материалы конференции, которая была проведена в рамках выставочного проекта «Топография счастья: современная русская свадьба» (куратор Ольга Соснина)[11]. Ключом и к выставке, и к конференции, и к топографическому подходу книги служит пространство свадебного ритуала, особенно тех мест, где принято фотографироваться в «самый счастливый день жизни». Как показывают глава — и выставка — Сосниной, любой современный город России обладает такой «топографией счастья», которая бросается в глаза благодаря обилию белых платьев невест. Пространство обряда построено по идеальной модели: ухаживание, сватовство, сама свадьба, будущая семья. Это карта социального пространства, каким оно «должно быть», — карта счастливого социального пространства. И дело не столько в том, что реальная семья не совпадает с идеальной моделью, сколько в том, что создание семьи (время) и день свадьбы (время) проходят по этому ритуальному маршруту (пространство). Более того, топография счастья предлагает также и идеальную модель города, с его достопримечательностями, памятниками победы в Великой Отечественной войне, новыми мостами и парками. И это, конечно, формирует еще одно пространство — пространство индустрии счастья как товара, с ее обязательными расходами, в том числе и на фотографа. Как подчеркивает Соснина, очертания этих пространств существуют одновременно. Топография современной русской свадьбы — это гетеротопия, представляющая гетерогенное пространство в его идеальных и реально обитаемых формах. Она включает в себя все эти измерения социального пространства (семья, город, рынок) плюс пересечение культурных потоков — например, канонов свадебного фото, которые сильно подвержены глобальной моде, и канонов советскости (фото на фоне Вечного огня или танка).

Понятие гетеротопия, которое Соснина использует для анализа свадьбы, фундаментально для всей нашей книги. В более широком плане можно сказать, что гетеротопия счастья — это пространство, которое сформировано несколько замедленными нами (исследователями) ритмами всех этих потоков, отображение этого постоянного движения. О свадебном обряде и его индустрии счастья пишут несколько наших авторов. Но темы глав не исчерпываются этой проблематикой. В одной из глав рассматривается социальное пространство, которое создано и освоено автомобилем как вожделенным предметом мечтаний советского и постсоветского потребителя; в другой — пространство праздников успеха, которое устраивают для сотрудников коммерческие компании. Ниже я представлю эти и другие главы как точки в линиях культурных потоков и связей. А также подробнее поясню, что такое пространственный подход, причем и как рассматривающий время в пространственном разрезе, и как использующий методы диффузионизма — одной из школ в антропологии, которая в новой форме проявляется в исследованиях глобализации. В заключение я предложу предварительную типологию этого пространства — набросок этнографической карты модерна. Но начать следует с вопроса о культурной территории счастья, о культурной специфике этой категории.

Вернемся к «первой в мире карте счастья» Адриана Уайта, которую я упомянул в начале данной главы. Это распределение по странам мира самооценок самоощущения и качества жизни. Предлагаемая нами топография счастья представляет собой совершенно иную карту. Исследование Уайта построено на универсальности понятия счастья. Оно универсально, поскольку, во-первых, объективно сопоставимо, т. е. сводимо к некой единой шкале, отражением которой и является его карта мира, и, во-вторых, субъективно узнаваемо. Один счастлив потому, что купил новый автомобиль, другой — потому, что имеет возможность заниматься искусством, а кто-то просто потому, что развел костер. Но спросить, узнать и оценить, счастливы ли люди, и если да, то насколько, можно везде и всегда.

Предположим, однако, что такое же исследование проведено не в пространстве, а во времени. В этом случае вполне возможно изучать, насколько позволяют источники, степень удовлетворенности жизнью не только в современности, но и в прошлом. Однако, как отмечает медиевист Павел Габдрахманов, «подавляющее большинство [средневековых европейских] исторических текстов не содержит вообще никаких прямых и эксплицитно выраженных представлений людей прошлого о счастье и несчастье. В них обычно нет ни развернутых рассуждений о счастье и несчастье, ни даже подробных описаний переживания чувства счастья и горя, ни часто и самих слов „счастье“ и „несчастье“ в них вообще найти не удается»[12].