Читаем Заговор Сатаны. ИСПОВЕДЬ КОНТРРАЗВЕДЧИКА онлайн бесплатно

Судьба! Кто из нас, детей войны 1941–1945 гг., не задумывался над этим вопросом и над силой этого слова? Я уверен: редкий из нас в восьми, — девятилетием возрасте не просил милости у своей судьбы, не просил ее сжалиться над нами, укротить свою жестокость, хотя бы иногда пожалеть нас, голодных и холодных. Работающих не менее взрослых, по шестнадцать-двадцать часов в сутки, падающих в голодные обмороки и чудом выходящих из них. Кто из нас не хотел поменять свою судьбу на другую? Более добрую, которая лишила бы нас необходимости постоянно заглядывать в холодные, безжалостные глаза смерти? Кто из нас тогда не мечтал о куске хлеба и о тарелке горячего супа? Но ждать было неоткуда.

Истерзанные трудом, нуждой, безысходностью, наши мамы и бабушки говорили нам: «Потерпите, детки, такая наша судьба — война!» Да мы и сами видели, как война пожирала все и всех, даже маленькую надежду на то, что мы выживем. Все тогда проклинали гитлеровский фашизм и Гитлера.

Это уже намного позже мне стало известно, что Гитлер был пешкой в руках азартных игроков в Вашингтоне и Лондоне, которые, сидя в своих кабинетах, наслаждались кровопролитием и подсчитывали, сколько стоит наша кровь, голод и холод — насколько наполнятся их бездонные кошельки, нажитые на нужде и лишениях народов. Теперь не только я, но и подавляющее большинство людей на Земле понимает, что все войны, вспыхивающие то в одном краю, то в другом, на всей Земле, являются следствием агрессии и имущественных претензий воинственно-разрушительного империализма, стремящегося к мировому господству.

Только эта бездонная утроба небольшой кучки хищников и является причиной всех смут и пожарищ, всех войн на Земле.

Я с болью и глубоким состраданием сочувствовал и сочувствую детям Судана, Вьетнама, Лаоса, Кубы, Панамы, Гренады, Ирана, Филиппин, Египта, Югославии, Ирака, Афганистана, Сирии, Ливана и Палестины. — Этот список бесконечен. Их судьбы постоянно терзал и терзает воинственно-разрушительный империализм США, Англии и Израиля — фашизм изощренной формы, который породил все формы фашизма на земле: в Германии, Испании, Гватемале, Италии, Чили, Афганистане и в других частях Земли, включая апартеид в ЮАР. Я приведу в пример высказывания одного представителя воинственно-разрушительного империализма США Аллена Даллеса. Одного! — А ныне из почти 160 миллионов человек, проживающих в США, подавляющее большинство исповедуют идеологию, проросшую от зерна, посаженного этим человеком, идеологом войны и уничтожения, порабощения народов. От этого, извините за прямоту, мракобеса, мало чем, к сожалению, отличаются наши сегодняшние «демократы», такие как Чубайс, Немцов, Явлинский и прочие.

Этот классический, истинный агрессор «самой демократической страны» — США, А. Даллес был директором ЦРУ США 1953–1961 гг., руководил военно-политической разведкой США в Европе 1942–1945 гг. Его так называемый «План Даллеса для СССР» написан им сразу после окончания Второй мировой войны:

«Окончится война, — писал А Даллес («Размышления о реализации американской послевоенной доктрины против СССР», 1945 г.), — все как-то устроится, утрясется. И мы (читай, воинственно-разрушительный империализм США — авт.) бросим все, что имеем, — все золото, всю материальную мощь на оболванивание и одурачивание людей! Человеческий мозг, сознание людей способны к изменению. Посеяв там хаос, мы незаметно подменим их ценности на фальшивые и заставим их в эти фальшивые ценности верить. Как? Мы найдем своих единомышленников, своих союзников в самой России». (Вот они — Горбачев, Шеварнадзе, Р. Медведев, Яковлев, Шушкевич, Кравчук, Собчак, Попов, Ельцин, Лукьянов, Явлинский, Чубайс, Немцов и прочие. — авт.)»

«Эпизод за эпизодом будет разыгрываться грандиозная по своему масштабу трагедия гибели самого непокорного народа на Земле. Окончательного, необратимого увядания его сознания. Из литературы и искусства, например, мы постепенно вытравим их социальную сущность, отучим художников, отобьем у них охоту заниматься изображением, исследованием тех процессов, которые происходят в глубинах народных масс. Литература, театры, кино — все будет изображать и прославлять самые низменные человеческие чувства. Мы будем всячески поддерживать и поднимать так называемых художников, которые станут насаждать и вдалбливать в человеческое сознание культ секса, насилия, садизма, предательства, словом, всякой безнравственности. В управлении государством мы создадим хаос и неразбериху. Мы будем незаметно, но активно и постоянно способствовать самодурству чиновников, взяточников, беспринципности. Бюрократизм и волокита будут возводиться в добродетель. Честность и порядочность будут осмеиваться и никому не станут нужны, превратятся в пережиток прошлого. Хамство и наглость, ложь и обман, пьянство и наркомания, животный страх друг перед другом и беззастенчивость, предательство, национализм и вражду народов, прежде всего, вражду и ненависть к русскому народу — все это мы будем ловко и незаметно культивировать, все это расцветет махровым цветом. И лишь немногие будут догадываться или даже понимать, что' происходит. Но таких людей мы поставим в беспомощное положение, превратим в посмешище, найдем способ их оболгать и объявить отбросами общества.

Будем вырывать духовные корни, опошлять и уничтожать основы народной нравственности. Мы будем расшатывать, таким образом, поколение за поколением, будем браться за людей с детских, юношеских лет, главную ставку всегда будем делать на молодежь, станем разлагать, развращать, растлевать. Мы сделаем из них умников, пошляков, космополитов. Вот так мы это и сделаем, под видом борьбы с коммунизмом и отсталостью от цивилизованного Запада».

Этот текст уже неоднократно публиковался в широкой печати, потому что шило в мешке не утаишь. Но уже и появлялись в печати опровержения, называющие этот текст фальшивкой, опровержения, оплаченные и организованные скрытыми и откровенными сторонниками и агентами влияния этого «Плана Даллеса» и их услужливыми помощниками, такими, кто всегда готов за деньги и популярность продать и душу, и мать родную, да и все без исключения.

Судьба моя, дарованная мне всевышним при рождении, распорядилась мной неожиданно и стремительно, о нем и пойдет речь в этой моей, возможно, и не последней книге.

Произошло это в Казахстане, в совхозе Джувалы. Шли мы с моей знакомой пятнадцатилетней девочкой Катей после танцев по совхозной аллее к дому, вернее, к дому ее сестры. Катя была сиротой и жила с сестрой. Вдруг из-за кустов выскочили человек 5–6 подростков чеченцев и азербайджанцев и попытались вырвать у меня Катю и утащить к себе. Вначале я их уговаривал отпустить нас, но когда один из болванов ударил меня кулаком в ухо, я остервенело бросился на них в драку, избивал всех и всем, что попадало под руку. И бил до той степени, что не каждый из них смог уйти на своих ногах, некоторые уползали. Катя убежала к сестре звать мне на помощь ее мужа, но пока он пришел, то спасать меня уже было не от кого. Я стоял один и чуть не со слезами смотрел на свою единственную и порванную рубашку. Идти в дом к сестре Кати я отказался, мне так хотелось догнать кого-нибудь из нападавших и снять с него рубашку…

Мое намерение бежать прервал незнакомый голос мужчины, но так как мое имя с детства было Егор, а назвал он меня Игорь, то я подумал, что зовут не меня. Вдруг снова этот мужчина зовет: «Егор, подожди меня, нам надо поговорить». Я остановился и опешил… ко мне подходит человек, как мне показалось, в милицейской форме. Но, подумал я: «В руки я тебе не дамся, а одеждой и пистолетом обзаведусь!»

Незнакомец, подходя ближе ко мне, произнес:

— Ты меня не бойся, я полковник Красной Армии, а не милиционер.

— Я и не боюсь, — говорю зло. — Подходите, если сами не боитесь, но предупреждаю.

Полковник Красной Армии добродушно отшутился:

— Такого, как ты, можно испугаться. Ты что, в кружке самбо занимаешься?

А я до этого и не слышал, что такое самбо, но гордо ответил:

— Я занимаюсь в кружке художественной самодеятельности!

— О! — кратко сказал полковник. — Тогда мы коллеги по искусству. Я тоже люблю самодеятельность, подобно той, которую ты мне ныне показал. Давай познакомимся.

И протягивает мне руку. Подал свою руку и я. Он говорит: «Полковник Гущин Александр Васильевич». Я назвался Егором. Так я, казалось, случайно познакомился с этим чудо-человеком, моим первым учителем по контрразведке СССР.

Спокойный, немного повыше меня ростом, русоволосый человек, лет сорока, сразу же произвел на меня сильное впечатление. Он был удивительно выдержан, я чувствовал, как он, прежде чем сказать каждое слово, секунду как бы выверял его. Это было на самом деле незаметно, но я интуитивно это воспринимал, ощущал. Может быть, именно мое интуитивное восприятие, моя чуткая настороженность и обратили на меня внимание этого человека. Контрразведчика-аналитика, мыслителя и знатока людей. Да и в той самой драке, возможно, даже не умение мое драться, развитое самой жизнью с раннего детства, а мое упорство, непреодолимое желание дойти до конца, победить, заинтересовали его.

Мы с ним проходили часов с двенадцати вечера и до пяти часов утра. И как ни странно, мне не хотелось от этого полковника уходить домой, хотя признаться, я военных видел редко. В военкомате был один раз, в десятилетнем возрасте, — просился на фронт, но мне там отказали, и я больше вообще не желал встречаться с военными.

— Вот как быстро время пролетело, — сказал Александр Васильевич. И спросил меня:

— А завтра часиков в девять вечера мы не сможем встретиться?

Я сразу же дал согласие.

Пришел домой, мама уже хлопотала на кухне, но не спросила, где был. Я видел, как она мучается от боли в печени, но помочь не мог ничем. Она глянула на мою рубашку и заплакала, потом увидела ссадину на левой скуле. Запричитала:

«Да разве можно с ними драться, у них ножи и свинчатки какие-то — убьют. Что мы с Марусей будем делать? Я больная, а она еще маленькая».

Сестренка, Маруся, действительно была очень слабенькая. Годы были тяжелые, нужда и смерть хозяйничали почти в каждом доме. Выселенные народы с Кавказа: ингуши, чеченцы, греки, карачаевцы, азербайджанцы, крымские татары, — озлобленные на всех и вся, своими обычаями пугали многих. Но мы, подростки, быстро перенимали их нравы и правила и не только оказывали сопротивление им, но порой держали иных под своим контролем. Тем более мы, подростки пятнадцати-семнадцати лет, имели всю «боевую» атрибутику, которая была у кавказцев. Среди волков жить — по-волчьи выть. Поэтому мы (я и еще некоторые ребята) порой помогали учителям наводить порядок в школе, в зимнее время, когда учились. Молодые учителя за оказанную помощь привлекали нас в кружки художественной самодеятельности. И так уж получилось, что среди всех ребят именно я пользовался особым вниманием на танцах в совхозном клубе.

Постоянно меня на белый вальс приглашали молодые учительницы, за что мои сверстницы иногда выговаривали мне недетские догадки и упреки. Иногда меня приглашала на белый вальс блондиночка-немка из соседнего совхоза «Каучук» и постоянно хвалила меня за легкость танца. Она тоже была старше меня на десять-пятнадцать лет.

Как мы условились о встрече на двенадцатое сентября с Александром Васильевичем в клубе, так оно и произошло. Он пришел во всем гражданском в тот момент, когда мы танцевали белый вальс с той же блондинкой из «Каучука». Я сразу заметил его и слегка кивнув, поприветствовал. На нем были серый в полоску пиджак, белая рубашка и черный галстук. Меня очень тогда заинтересовало, как это ловко у него повязан этот галстук? Все это для меня было совсем новым… После танца подошел к Александру Васильевичу, поздоровались. Минут пять-семь посидели и ушли. Когда прошли метров сто от клуба, он достал сверток и сказал:

— На, это тебе две рубашки и двое брюк, наверное, мама вчера расстроилась за порванную рубашку.

Я ему все рассказал, и даже про то, что больна мама, и про то, что я опасаюсь — выживем мы или нет? Я так честно и с таким запалом говорил, наверное, часа два, едва сдерживая слезы от беспомощности, что он даже не попытался остановить меня и успокоить, пока я сам не остановился, понимая, что из моих слов он едва улавливал суть.

— Мы все знаем, но, к сожалению, не смогли появиться здесь раньше. Давай договоримся о том, что с этой минуты мы родственники, а называть я тебя буду не Егором, а Игорем. Идет? — добавил Александр Васильевич.

— Идет, — отвечал я.

Прошли мы с ним до станции Тюлькубас, там, в одном из домов, он взял десятилитровый бидончик с медом и мешочек, килограмм на десять, сахара и пошли обратно в совхоз Джувалы. Весь груз я оставил около своего дома, а сами мы пошли в направлении деревушки Кенаф, что приютилась на берегу горной речки Арыси. Как-то незаметно для меня разговор наш перешел на другую тему: о войнах, о сиротах, врагах и друзьях…Он спрашивал меня о родных, кто служил в армии и служит сейчас, но я, к сожалению, ни о ком ничего не знал: война кончилась давно, а врать не любил с детства, и поэтому не полез в болото небылиц, просто ответил, что, по-моему, никого нет, в крайнем случае мне не известно. На это Александр Васильевич крепко сжал мою правую руку и сказал:

— Есть у тебя родственник в погонах, и им ты можешь гордиться!

Дальше мы перешли на другие темы разговора, например, он спросил меня, кто мне (именно мне) нравится из девочек в совхозе. Разумеется, я без обмана назвал Катю и сказал, что лучше ее нет никого во всем мире.