Читаем Следствие в Заболочи (сборник) онлайн бесплатно

Головко Игорь – военный переводчик, арабист, окончил ВИИЯ (Военный институт иностранных языков), член Союза писателей и член Союза журналистов России, работал в Сирии, Алжире и Ливии, участник боевых действий арабо-израильских войн, о чём им были написаны романы «Сирия 1967 г. Неоконченная война. Записки участника» и, в соавторстве с писателем Андреем Васильковым, «Чук и Гек или сирийский декамерон». Автор двух поэтических книг: «Пятьдесят» и «Буду петь». Участник «Антологии современной лирики» МГО СП России за 2010 и 2011, а также поэтических сборников «Поэзия Солнечной горы», «Всегда в сердцах клинчан» и «Зарницы над Клином», включён в энциклопедию клинских писателей «Клинские незабудки». Автор 193 песен на музыку четырнадцати композиторов.

© Головко И. 2013

© Московская городская организация Союза писателей России

© НП «Литературная Республика»

– Хорошо, – удовлетворённо выдохнул вместе с морозным паром и дымом дешёвой сигареты Вадим Евгеньевич, сухонький человек, с жёлтым морщинистым лицом, обращаясь ко мне. Мы с ним выскочили с веранды моего деревенского дома, на минуточку, «покурить», да задержались, любуясь в голубой темноте звёздным небом – такого в городе не увидишь – и столетними вётлами, окружающими своими мощными торсами участок.

– Очень хорошо, – охотно подтвердил я. Погода стояла великолепная, морозная. Деревенька, побелённая снегом, тоже голубела в отблеске космического далёкого света. Отслужив в советской милиции более тридцати лет, Вадим Евгеньевич ничего не заработал, кроме рака желудка, и, оставив в госпитале две его трети, ушёл на пенсию, получив малюсенький кусочек земли в далёкой деревне, расположенной в самой южной части, самой северной части Московской области, быстренько, своими руками, сколотил сарайчик-времянку, и стал квартировать в тёплое время года, выгоняемый в Москву, как и многие другие деревенские обитатели, крепкими подмосковными морозами и заваливающими единственное направление, связывающее нас с цивилизацией, непролазными снегами. Держался он обособленно и в нашей деревенской компании пивал впервые, а видимый очень скромный достаток дал возможность местным острословам прозвать его «Честный мент».

Деревня За́болочь – улица в шестнадцать дворов, застрявшая в лесах и болотах, резко выбивалась из общего ряда окрестных деревень своей патриархальностью: ни магазинов, ни дороги. Все её жители ещё в пятидесятые, как только стали в сельсовете давать крестьянам паспорта, разбежались, кто куда.

Большинство – в близлежащий районный центр Клин, другие – в Москву, оставив лишь пару бабок, доживавших свой век, и не желавших в этой жизни что-то менять. К середине семидесятых она превратилась естественным путём, в так называемую, «мёртвую» деревню с заброшенными покосившимися почерневшими домами и такими же, местами упавшими, изгородями, пытавшимися защитить никому не нужные, заросшие огороды.

Лишь к концу горбачёвской перестройки потянулись обратно постаревшие потомки аборигенов, соскучившихся по земле, ищущие в заботах о ней своё духовное начало, да и отдых от бесконечных городских вновь явленных проблем и бесплодной говорильни. А уже в девяностых, когда перестройка рухнула в бездумный капитализм, жизнь стала ещё тяжелее: власть, пустив всё на самотёк, разрушила былой уклад и, чтобы выжить, люди были вынуждены вновь прислониться к земле, и деревня ожила. Появились и те, кто решился провести в ней зиму, чтобы содержать коз, овец, кур. Сначала, осталась одна семья, за ней – другая, третья…. Среди живущих постоянно, оказался и я, офицер, приказавшей теперь долго жить, советской армии, ушедший по выслуге лет на переломе десятилетий на пенсию, покрутившийся сначала в Москве, пытаясь приспособиться к новым экономическим условиям, но потерпевший фиаско.

Обманутый «друзьями», разочаровавшийся в людях, сбежал за сто километров от столицы в купленный лет десять назад, по случаю, деревенский дом и остался в нём практически безвылазно. Красота! Ни тебе телефонов, ни магазинов, ни автобусов. Ближайший километрах в пяти, там, где кончается асфальт. Лишь волки в лесу воют, да лоси с зайцами по деревне шмыгают. Жаль только, что жена большее время проводила в городе дорешать недорешённое и доделывать недоделанное.

Для удобства бытия хотелось этот дом, построенный ещё, как рассказывали старожилы, в 1923 году, после пожара уничтожившего, практически, всю деревню, несколько расширить, и мы начали работы по возведению новой большой веранды с выходом в сад через сарай-двор – северный, так сказать, вариант, позволяющий экономить лишний градус в доме. И вот, по случаю завершения строительства, я – жена опять застряла в городе – пригласил всех имеющихся на настоящий момент деревенских на её торжественное открытие, что удачно совпало со встречей очередного, на этот раз 1998-го года.

– Хо-ро-шо! – умышленно растягивая слоги, повторил Вадим Евгеньевич, в очередной раз, затянувшись сигаретой, и, вертя в руках, вынутый из кармана ватника фонарик. Я уже знал его трогательную любовь к техническим вещичкам и неутомимый внутренний поиск всевозможного их улучшения и приспосабливания к самым невероятным ситуациям. На этот раз он просто его включил и, упершись спиной в домик расположенного рядом с верандой колодца, начал настраивать на одной из ближайших призаборных вётел.

В полумраке озорной луч сначала вырвал из темноты неровные штакетины, разноростные кусты, снежный «Монблан», скрывающий под собой кучу мусора, оставшуюся после стройки. Лишь отдельные обрезки ежом торчали из него, пугая необычными, прыгающими по снегу тенями. Наконец, световое пятно остановилось на широченном стволе векового дерева, самого крупного представителя ивовых, сначала, расплывчато, потом сжалось до минимума, почти полностью помещаясь на нём. Луч прыгнул выше, запутался в сетке ветвей и сучьев, но часть его просочилось сквозь преграду, и улетела навсегда в звёздное холодное, уже январское, небо.

– Может, пойти включить и уличное освещение, – предложил я, намекая на приделанный к веранде новомодный небольшой прожектор.

Вадим Евгеньевич хитро взглянул на меня своими чуть раскосыми карими глазами, напоминающими об его татарском происхождении, и, взгляд этот, казался, трезвым, будто и не было шумного докурантного и послекурантного застолья с обычным деревенским обильным возлиянием.

– Ты приглядись. Звезды стали видны лучше. – Я сделал вид, что присматриваюсь.

– Ладно, пойди, включи свою иллюминацию, – вдруг согласился он, махнув рукой в сторону прожектора. – Пусть посветит немного. И сравним, чей свет сильнее.

– Новый год – один раз в год, – попытался скаламбурить я, сделав пару шагов и не входя в сарай, приоткрыл дверь, просунул в образовавшуюся щель руку, и повернул выключатель. Яркий свет нарушил звёздную идиллию, размыв картинку. Я глянул на часы: без четверти четыре. Ненавязчиво зарождалось первое утро нового года. С веранды раздавался громкий бас Ромы-Балетомана:

– А я себе ленточный заделал. На полтора метра… – Он чуть растягивал концы слов, что неотвратимо свидетельствовало – сегодня не пропустил ни одного тоста. Что говорить: «Балетоман!» Такое прозвище Роман получил давно, когда, как-то во время очередного застолья, Полина, желая похвалить мужа, громко произнесла: – А мой Ромик очень любит балет, – что ни коем образом не било с его внешним, не совсем театральным обликом.

– Да, нет! – возразил уже порядком нагрузившийся муж, – я люблю футбол!

– Нет, – настаивала любящая жена, – балет.

– Нет, футбол! – упирался Роман.

Но победа осталась за Полиной. Она налила ему рюмочку, чокнулась с ней своей, и когда Рома начал жадно заглатывать сладостную жидкость, бодро произнесла, обведя всех присутствующих своим томным мягким взглядом: – Он больше всего любит балет.

– Впервые встречаю Новый год в такой обстановке, в такой компании, – обратился я к Вадиму Евгеньевичу, ища тему для продолжения разговора.

– Чего это тебе взбрело в голову обмывать веранду зимой? Можно было подождать весны. Хотя, тогда бы понаехали горожане, пришлось бы начать её расширение – всех бы не вместила.

Он всё ещё играл фонариком, то увеличивая, то уменьшая пятно, освещая при этом, то одно дерево, то другое, но качество зайчика уже было не то.

– Слишком долго я к ней шёл. – Мой голос, казалось, доходчиво показывал всю трудность этого пути. – А, потом, где бы вы ещё так справили Новый год?

– Я бы не смог задержаться в деревне столь долго – холодно в моём сараюшке – если бы не Виталий с Ольгой. Приютили меня в своём дому наши молодожёны, Христа ради. Но, не предупреди ты меня о празднике, смотался бы, самое позднее, недели две назад, как грянули сильные морозы. Хотя, кому я там, в городе, нужен?

Я знал, что Вадим Евгеньевич, одинок в этой жизни. Постоянная дёрганая работа в милиции, не позволили сложить крепкую советскую семью – ячейку социалистического общества. А теперь уже «поезд» давно ушёл. Хотя, кто знает? Всяко бывает, размышлял я, не желая касаться этой щекотливой темы, вспоминая вновь образовавшуюся в этом году семейную пару из, только что упомянутых молодожёнов, которые, кстати, тоже колебались: остаться или уехать от зимних проблем в тепло московской квартиры, к тёплому туалету и ванной с горячей водой. Всё же первый год вместе.

Хотя Виталий и не молод, но сил для весёлой старости сохранил выше крыши: худ, высок, жилист. Ни одного седого волоса в густой волнистой чёрной шевелюре. Износа нет. Узнав о намечающемся праздновании, они решили: подождём Нового года, а там посмотрим, как пойдёт. Жаль было рушить, как говорили местные, хозяйство. С весны завели кур. Виталий в начале года вышел на пенсию, а Ольга, впервые, кажется, полюбив – ну и пусть пятнадцать лет разницы – бросила сразу и бывшего мужа, и работу, лишь бы быть рядом с любимым человеком. Все деньги не заработаешь.

– Что-то много постоянных жителей в нашей деревеньке образовалось: ты, Таисия Петровна с Поликарпом, Виталий с Ольгой, Роман с Полиной, Крючок с тёткой, Андреич, да ещё в этом году к вашему зимнему коллективу присоединились Сергеевы Денис со Светкой – целых семь домов, – продолжил он, засовывая фонарик глубоко в карман, чтобы не потерять. Мощный свет прожектора, закреплённого к фронтону новой веранды, выхватывал из темноты часть участка, упираясь в баню, сарай, туалет, растворяясь в еловой черноте близлежащего леса.

– Кстати, не знаешь, почему Крючка называют «Крючком»?

– Говорили: в детстве пошёл он на пруд половить рыбу, пытался забросить леску, а крючок впился ему в причинное место. Он, сдуру, дёрнул, и тот вошёл так глубоко, что пришлось везти в город, делать операцию по извлечению. Может, поэтому так и не женился, – засмеялся я.

Вадим Евгеньевич тоже ухмыльнулся: – У меня за время службы и не такие случаи бывали. Потом, как-нибудь, на свободе расскажу.

– Кто бы мог подумать тогда, когда покупал здесь дом, что не только кто-то будет жить постоянно в деревне, но и сам решусь на зимовку? – продолжил я тему. – Все дома тогда стояли с заколоченными крест-накрест ставнями. Тишина… То, что решились на зимовку года три назад Таисия Петровна с Поликарпом – это понятно. Местные, деревенские, волею судьбы, заброшенные в город, связи с землёй на генетическом уровне не потерявшие – они здесь на месте. В их преклонном возрасте, чем детям в городе мешать, лучше уж оказывать им посильную продуктовую помощь. Да и самим посвободнее. Роман же с Полиной молодые, сильные, работают летом. Знаешь ли, что они фрахтуются в путину на Камчатке на ловлю краба и других деликатесов?

Вадим Евгеньевич отрицательно качнул головой, и я продолжил: – Для них зима – отпуск. В деревне его проводить дешевле, чем в городе. Крючок – алкаш и известный бездельник. В Клину ему – не жизнь. Милиция покоя не даст, сам понимаешь, после того, что он за жизнь начудил. Он, можно сказать, сбежал сюда от неё. Мы стараемся от него дистанцироваться. И сегодня, естественно, я его не приглашал – сам пришёл, а тётка постеснялась, думаю. Пригласить её и не пригласить его я бы не решился. Если бы не племянничек, сидела бы за столом с остальными. Хорошая женщина. Как сегодня увидел Крючка, аж всё тело, как молнией пронзило: сейчас напьётся, может и драку затеять. Но, не выгонять же?

Я стряхнул валенком налипший на другом снег: – Удивительно, что он так рано ушёл. Я его давно за столом не видел. А вот Андреич, пусть даже много старше нас, – человек положительный. Я ему, как-то, предложил, когда изредка уезжаю в город, собирать и класть в холодильник куриные яйца. Хотел даже ключ от дома дать. А он замахал руками, и говорит, ухмыляясь себе под нос: «Григорич, собрать, соберу, а в дом не пойду – не искушай». Сначала даже не понял, что он имеет в виду? Потом дошло. По крайней мере, честно. Но ему нельзя пить – впадает в запой. Тоже – лишний раз не пригласишь. А я? Как бы, москвич. Служил в армии. На земле никогда ничегошеньки не делал – и вот… Если бы мне в той, прошлой жизни, сказали, что я стану жить в деревне, возиться с парниками и грядками, заведу кур – ни в жизнь бы не поверил.

С громким хохотом из дома вывалилась весёленькая кампания: Виталий, Оля, Полина и Светлана. Оля, хоть и невысокого роста и небольшого веса, толкнула крупную Полину, и та, как бы случайно, повалилась на Вадима Евгеньевича, взвизгнув, изображая смущение – домик колодца при этом скрипнул – и, обращаясь ко мне, пропела: – Полковник, твой колодец-то выдержит?

– Я понимал, что «полковником» она меня назвала в шутку. Все в деревне знали, что я уволился из армии подполковником, что и позволило уйти на пенсию в сорок пять, а не в пятьдесят, но не возражал: полковник, так полковник. Служивым всегда приятно, когда им прибавляют в звании.

– Не знаю. Сруб сверху, вроде, ещё крепкий – в раздумье произнес я. – А чего ты боишься, если и не выдержит? В колодце-то – лёд. Приходится его каждое утро в морозные дни расколачивать, чтобы воды набрать. А, как у нас говорят, нонче год морозный выдался. Вот в летошный, – блеснул местным диалектом я, говоря о прошлом, – зима в декабре стояла тёплой.

– Да? – удивился Вадим Евгеньевич, который, живя у Виталия, водой, видимо, не занимался. – Дай-ка взглянуть. И попытался отодвинуть Полину, чтобы открыть дверцу, но та, прижавшись к нему всем своим могучим телом, не давала это сделать. Они барахтались с минуту, препираясь: «Ты чего толкаешься?» – «Я не толкаю». – «А хто?»

Так бы и скатились в снег, если бы, прикуривая папиросу, не вывалился из дома Роман-Балетоман. Полина, завидев мужа, поджала пухлые губки и отодвинулась. Вадим Евгеньевич засуетился и стал спешно искать ручку дверцы «домика» колодца, не находя сразу.