Читаем Премьера онлайн бесплатно

В театр на постановку пригласили режиссёра из Москвы!.. Понятное дело, что такая новость не могла оставить равнодушным никого. В кои-то веки в театр маленького сибирского городка была приглашена столичная величина. Правда, насколько эта величина соответствовала провинциальным представлениям о московском уровне, никто не имел ни малейшего понятия. Фамилию режиссёра, гулявшую по кулуарам театра, никто не слышал и постановок его никто не знал.

Районная газета уже сообщила городским театралам о сюрпризе, их ожидавшем в ближайшее время.

Однако вскоре стало ясно, что зрителей ожидает ещё больший сюрприз, чем они могли бы себе предположить. Дина, заведующая литературной частью театра, молодая интеллектуальная дама, спустившись однажды в курилку, сообщила дымившим коллегам о том, что она сейчас прочитала предназначенную для постановки пьесу. Удерживая тонкую сигарету изящными длинными пальцами, она долго и загадочно молчала, подогревая общее нетерпение, потом, наконец, объяснила, что пьеса эта является продукцией молодой современной драматургии и не следует предъявлять ей слишком высоких требований. Этот размытый диагноз мало что прояснил слушателям, и тогда завлиту Дине пришлось открыто признать, что текст пьесы содержит в себе массу нецензурных выражений. И не просто уменьшительно-ласкательных, имеющих свою нишу в мировой литературной практике, а тяжёлую, запредельную матерщину.

Этот слух мгновенно аукнулся по всем уголкам театра. Правда, тут же поступила смягчающая информация, утверждавшая, что главный режиссёр запретил вынесение нецензурщины на консервативную провинциальную сцену.

Так как всякий скандал только подогревает интерес к самому скандалисту, пьесой немедленно заинтересовался весь актёрский цех: от молодых до заслуженных. Было понятно, что главный режиссёр, утвердивший сомнительное название в репертуар театра, взял на себя бремя нешуточной ответственности. Эта ответственность усугублялась ещё и тем, что пьеса, помимо тяжёлой артиллерии, которую главный и обещал порезать, изобиловала массой выражений… ну, весьма отдалённых от классического образца. Как главный режиссёр собирался ограничивать этот момент авторской свободы, театральные слухи неопределённо умалчивали. В любом случае неподготовленный провинциальный зритель был обречён на большую художественную неожиданность.

Вскоре на стенде информации театра появился приказ о начале работы над спектаклем и распределении ролей. Персонажей в пьесе оказалось немало, поэтому новая работа задействовала большую часть труппы.

В назначенный день прибыл режиссёр. На первую репетицию – читку пьесы – актёры явились по обыкновению немного взволнованные: некоторая предпраздничная одухотворённость сопровождает начало любой творческой работы. Двое заслуженных артистов – Дорофеев и Алтынская, молча сидели за столом с непроницаемыми лицами. Молодёжь, доминирующая в будущем спектакле, чувствовала себя более раскованно и непринуждённо.

Все притихли, когда двери репетиционной комнаты распахнулись, и в сопровождении главного режиссёра театра вошёл приезжий москвич. Главный представил его, сказал несколько традиционных общих фраз и, пожелав коллективу счастливого плавания, удалился.

Приглашённый режиссёр оказался очень приятным молодым человеком. Если ему и было за тридцать, то лишь с незначительным хвостиком. Некоторая полнота придавала его облику добродушие и солидность. Полудлинные чёрные вьющиеся волосы, принципиальная недельная небритость, мягкий взгляд, обаятельная улыбка. Бывают настолько симпатичные люди, что они с первой же минуты знакомства сразу и всецело располагают к себе.

– Здравствуйте, – ещё раз поприветствовал режиссёр, тепло улыбнувшись. Он потёр ладони, собираясь с мыслями, взволнованно вздохнул и продолжил: – Я много хорошего слышал о вашем театре; с удовольствием приехал в этот маленький милый городок. Я полон надежд на творческое сотрудничество и нацелен на плодотворный результат. Надеюсь, что у нас с вами все сложится, склеится, срастётся… Зовут меня Антон… – он выдержал некоторую паузу.

– А по отчеству? – вежливо, но твердо поинтересовалась Алла Константиновна Алтынская, очень серьезная бабушка с волевым профилем бывшей героини.

Вопрос был задан тоном, не оставлявшим ни малейшего шанса попыткам демократизации устоявшегося творческого процесса.

Молодой режиссёр понимающе улыбнулся.

– Антон Александрович… Фамилия моя Болотов, хотя это уже и говорили… Обращаться ко мне можете как по имени-отчеству, так и просто по имени, кому как удобнее. А для начала…

Он вынул из своей сумки две коробочки шоколадных конфет и положил их перед актёрами на столы.

– Подкуп?.. – хихикнул кто-то, скорее от неожиданности, чем от желания сострить.

Актёры благодарно оценили маленький дружеский знак внимания. К коробкам потянулись руки: сначала несмело, потом увереннее. Оба заслуженных дипломатично не заметили предложенного угощения.

– Ну, что?.. – подвел черту режиссёр под первым и положительным впечатлением о своей персоне. – А теперь почитаем пьесу?

Актёры с готовностью заёрзали на стульях.

– Скажите, пожалуйста, с ней уже все ознакомились?

Мимика молчаливого большинства положительно ответила на поставленный вопрос.

– Своеобразный материал, согласитесь?

– Очень, – сухо заполнила Алтынская неудобную паузу.

– А чем он своеобразный? – продолжал напрашиваться режиссёр.

– Ну, прежде всего тем, – не выдержал сидевший рядом с Алтын-ской Дорофеев, – что он знаменует переход нашего театра на новый уровень сценической культуры.

– Вижу: пьесу читали, – солнечно улыбнулся Антон Александрович. – У кого ещё будут какие предположения?

Молодёжь выжидающе помалкивала, оценивая расстановку сил. Херсонов хотел что-то сказать, но, шумно выдохнув, передумал. Мрачный Тявринин мелко забарабанил шариковой ручкой по столу.

– Я вам честно скажу: я тоже не люблю матерщину, – интимно признался режиссёр. – В принципе, я против этого, но… что делать?.. Сейчас все драматурги пользуются матом как речевой характеристикой своих персонажей. От правды жизни никуда не деться. Таковы реалии нашего времени.

– А причём здесь мы? – с некоторым вызовом спросила Алтын-ская.

– Хочу вас сразу успокоить: нецензурные выражения в спектакле произноситься не будут. Это, во-первых, условие вашего главного режиссёра…

– Спасибо ему за это, – вставила Алла Константиновна.

– …а, во-вторых, это и мое убеждение. Я понимаю, что зритель в такой провинциальной глубинке еще не совсем готов к восприятию, скажем так, некоторого авторского права.

Дорофеев поднял тяжёлый взгляд на режиссёра.

– Вы думаете, зритель когда-нибудь будет совсем готов?

Антон Александрович почтительно заглянул в глаза заслуженного артиста:

– Когда-нибудь случается всё.

– Не дай бог дожить, – мрачно изрекла Алтынская.

– Нам с тобой это не грозит, – успокоил её Дорофеев. – Эта зараза так быстро не прилипает.

– Не уверена.

– Этот эксперимент может оказаться и последним.

– Надеюсь.

– Так вот… – уважительно переждав краткий диалог ветеранов сцены, продолжал режиссёр. – Мы с вами начали говорить о своеобразии материала, но не завершили эту тему. Интриговать дальше вас я не буду. Я знаком с драматургом, написавшим эту пьесу. Мы с ним почти друзья, но фишка не в этом. Главное, что я хочу сказать, это то, что вам повезло.

– Мы и не сомневались, – впервые подал голос Виталий Тявринин.

– Не иронизируйте. Я знаю многих современных драматургов. С одними я знаком лично, с другими – через их творчество, и поэтому могу вам с уверенностью сказать: если кого-нибудь из нынешних авторов и будут ставить через сто лет, то это только автора этой пьесы. Он талантливый человек, я влюблён в его работы. Эту пьесу я перечитывал много раз и всегда находил в ней какой-то новый мощный пласт мысли, не замеченный мною ранее. Я очень рассчитываю на то, что и вы полюбите эту пьесу. Я сделаю всё, чтобы влюбить вас в неё… А теперь, если не возражаете, давайте почитаем.

Актёры послушно зашуршали листами ролей.

– Конечно, – спохватившись, дополнил Болотов, – излишних резкостей, как я и обещал, в спектакле не будет, но… сейчас я предлагаю читать весь текст таковым, каков он есть.

– Вместе со словами? – поинтересовалась одна из актрис.

– Да. Вместе со словами, – мягко, но убеждённо подтвердил режиссёр.

– Для чего? – спросил Тявринин.

– Давайте прочтём пьесу, потом я всё объясню. Я специально попросил приготовить каждому из вас по экземпляру, так как считаю, что вы должны знать всю пьесу, быть в курсе того, что происходит в ваших сценах, при домашней работе над ролью. Я считаю, что пьеса на руках гораздо эффективнее надёрганных реплик… Итак, прошу.

Кашлянув, актриса Ева Свалова озвучила вступительную фразу будущего спектакля…

Когда дело дошло до первой ласточки, молодой актёр, читавший текст, даже не споткнувшись, одолел отчаянное выражение. Несколько юных актрис глупо хихикнуло, Дорофеев поджал губы, а профиль Алтынской стал совсем каменным.

Вторая ласточка в тексте стриганула так же смело, вызвав уже более непринуждённую коллективную реакцию. После этого общее напряжение упало.

Виталий Тявринин, принципиально пропускавший в своей роли «крылатые выражения», удивлённо и растерянно наблюдал за реакцией коллег; теперь уже каждая авторская непристойность встречалась взрывом общего, немного нервного веселья.

Помимо Тявринина литературный язык в тексте, вопреки автору, выдерживали Дорофеев, Алтынская и совсем молодая актриса Галя Ожегова. Уткнувшись хмурым взглядом в одну точку, эта четвёрка не поднимала глаз, чувствуя себя неуютно на первом в своей жизни празднике абсолютной свободы слова.

Наконец, пьеса была добита до конца. Болотов удовлетворённо улыбнулся.

– Ну?.. Что скажете?

– Может, сначала послушаем вас? – предложил Дорофеев.

– Я с удовольствием отвечу на ваши вопросы.

– О чём пьеса?

– О любви.

Даже молодёжь дружно повернула головы и внимательно посмотрела на режиссёра.

– О чём? – переспросила Алтынская.

– О любви, – очень просто повторил Болотов.

– О любви к сквернословию? – уточнила Алтынская.

– Нет. О любви юноши к девушке, родителей к детям, детей к родителям.

– И где это всё вы здесь увидели, позвольте вас спросить?

– В пьесе. Это очень четко выписано.

Убеждённость режиссёра обескуражила заслуженных артистов, и им на выручку поспешил Тявринин.

– Извините, но… здесь совершенно невнятный сюжет; несколько линий героев и ни одна из них не доведена до конца; финала нет… Мне, например, в принципе непонятно, о чём пьеса. О любви – это общие слова. Можно раскрыть любой текст и, покопавшись в нём, найти всё, что угодно, включая любовь: к детям, родителям, Родине. Нам уже приходилось работать над плохими пьесами, но с хорошими режиссёрами. Мы прекрасно знаем, что в таких случаях результат зависит не от изначально заложенной драматургом мысли, а от режиссёрской фантазии, которая даже в убогом материале помогает найти подтекст, второй план, какую-то идею.

– Я уверен, что вы говорите не об этой пьесе, – улыбнувшись одними губами, вкрадчиво спросил Болотов.

У Тявринина не хватило духу идти до конца, а, может быть, он просто не увидел в этом смысла.

– Я говорю вообще…

– Вообще – принимается, но в данный момент нас интересует только эта история. Давайте говорить предметно.

– Хорошо, – опять вступил в разговор Дорофеев. – Тогда зайдём с другого бока. О чём будет наш спектакль?

Болотов удивлённо поднял брови.

– Ну, если пьеса о любви, тогда о чём может быть спектакль?.. Если вы обратили внимание, здесь очень хорошо прослеживается тема главных героев. Они вам никого не напоминают?

– Современную шпану, разговаривающую дурным языком, – сказал Дорофеев.

– Тепло, тепло, ну?.. Подсказываю: в пьесе идёт речь о взаимоотношениях двух семей, живущих на одной лестничной площадке. У них есть дети: его зовут Рома, её – Женя. Семьи, как это водится у соседей, не очень-то жалуют друг друга… Рома и Женя… Рома и Женя… А?..

– На что это вы намекаете? – резко спросила Алтынская, начиная понимать.

– Я говорю о классической истории, хорошо знакомой всем, даже людям далёким от театра. Я говорю о Ромео и Джульетте.

– Боже мой, да как можно сравнивать эти две вещи?!.. – возмутилась Алтынская. – Извините, но это с Шекспиром и рядом не стояло! Даже пытаться проводить какие-то аналогии в этих пьесах недопустимо и кощунственно!

– А вам нравится пьеса «Ромео и Джульетта»? – вдруг спросил Болотов.

– Мне? – растерялась Алтынская, пытаясь нащупать каверзу, скрытую за вопросом.

– Да, да, вам… – Болотов заглянул в блокнот. – Алла Константиновна.

– Конечно, нравится. Это одна из лучших пьес мировой драматургии… А вам она не нравится? – её вопрос прозвучал скорее как утверждение.

– Мне? – режиссёр открыто улыбнулся. – Скажем так: я не уверен, что это моя любимая пьеса.

– Чего в ней хорошего?.. Дети, секс, наркотики, убийства… – заговорил молчавший до сих пор Херсонов. – Ужасная пьеса.

Коллеги, улыбнувшись, на минуту расслабились, сбросив напряжение утомительно-серьёзной беседы.

– Нет, я не хочу сказать, что пьеса Шекспира плоха, – продолжал режиссёр. – Просто это не мой материал. А в данном случае эта же классическая тема, талантливо адаптированная автором к сегодняшнему дню, даёт нам помимо сюжета ещё и очень яркие, сочно выписанные характеры.

– Отчего же Ромео и Джульетта разговаривают на матах? – не унималась Алтынская.

Режиссёр философски развел руками.

– Если вы заметили, так в пьесе разговаривают не только Ромео и Джульетта.

– Да, этого трудно не заметить.

– Я уже говорил вам, что мат – это авторский приём, очень чёткая речевая характеристика.

– Так почему же эта речевая характеристика у всех персонажей абсолютно одинаковая?.. – громко заговорил Тявринин. – Лаются все! Без исключения!.. Автор мог бы и соригинальничать: хотя бы кого-нибудь из героев наградил бы нормативным сценическим языком. Вот была бы загадка режиссёрам и зрителям! Вот поломали бы голову – почему это один из персонажей разговаривает как человек?!.. Так нет же, автор, кроме матерщины, не удивил нас ничем.

Болотов на секунду задумался.

– Скажите… а вы не встречали в жизни людей, похожих на героев этой пьесы?

– Как вам сказать?.. – Тявринин тяжело перевел дух. – В жизни встречал всяких. В том числе и таких.

– Так в чем же дело?

– Но, знаете, в жизни есть ещё много и нормальных людей: с другой психологией, с другими интересами, с проблемами, которые касаются большинства и будут интересны большинству. Чем автора увлекла эта грязь?

– Ну, во-первых, не такая уж это и грязь, – не согласился режиссёр. – А, во-вторых, чтобы лучше показать светлое, необходимо оттенить его тёмным. И в искусстве театра имеет право на жизнь закон контраста. Как вы думаете, если на белую чистую простынь посадить чёрное пятно, что мы увидим?..

– Мы увидим испачканное белое, – тут же нашёлся Тявринин.

– Хорошо… Тогда так… Виталий?.. – Болотов ещё раз заглянул в блокнот. – Виталий Дмитриевич!.. Вы в жизни используете ненормативную лексику?.. Лично вы?

– Лично я?.. Случается.

– И часто случается?

– Случается, что часто.

– Вот видите.

– Пока не вижу ничего.