Читаем Мне приснилось детство онлайн бесплатно

Стою у больничного окна. Небо серое, беспроглядно далекое. За оградой территории ОКБ кипит жизнь: с гудением ползут троллейбусы, снуют легковушки. Внизу, по тротуару, спешат на занятия студентки медицинского университета. Девушки, в белых халатах, быстро перебирая точёными ножками, переговариваются, задорно смеются чему-то своему. Многие университетские кафедры располагаются в ОКБ и других больницах города. У этих хохотушек всё впереди, можно сказать, они только начинают выбранный ими жизненный путь.

Когда мне было столько же, сколько сейчас этим юным очарованиям, бытие казалась бесконечно долгим, а впереди, само собой, столько интересного, и непременно хорошего. Действительно, было много интересного и незабываемого, было и то, что не хотелось бы вспоминать, но и хорошее и плохое в прошлом и остаётся только сказать: как, всё-таки, быстро спешит время! Будто вчера была школа в бесконечно далёком городке под названием Брянск-18, и машиностроительный техникум в Брянске, и служба в ВС СССР на Урале, и университет в Ленинграде, и работа в Димитровградском филиале Ульяновского Технологического института, затем в Рязанской академии права и управления. И здесь очень невероятно точно подходят слова из одной старой, красивой песни: «Это было недавно, это было давно».

Больничная палата располагает к размышлению, как будто подводишь своеобразный итог. Начал перечитывать свои дневники, которые довольно последовательно писались в течении почти десять лет, с 1975 по 1985 годы. Этим уже начинающим разваливаться общим тетрадям больше сорока лет. С пожелтевших фотографий смотрят глаза друзей и подруг, такие, какими они были тогда, много лет тому назад. Со многими уже никогда не придётся увидеться, кто-то очень далеко, в чужих странах, а кого-то нет в этом мире, как нет страны, в которой мы родились.

Решение на основе этих дневниковых записей воспроизвести страницы давно ушедшего детства и юности пришло неожиданно. Захотелось вспомнить наши игры в индейцев, бабушкин дом в рязанской деревушке, походы в ночное, но самое главное, тех мальчишек и девчонок, которые были рядом в те пролетевшие годы, которые стали частью давно минувшего, канувшего в реку забвения под названием «Лета».1 Мы все родом из Советского Союза, когда было ересью даже представить, что Украина станет чужой и даже враждебной. Когда в Крым ездили, не думая о том, чей он, Украинский или Российский, потому что знали – это общее достояние всех граждан единой Великой державы. Когда все мы были соотечественниками, в какой бы части страны не проживали в далекие 70-е – 80-е годы ускользнувшего XX века.

Я родился в 8 утра, 19 мая 1960 года. Очень долго был убежден, что событие это случилось в 12 ночи, на стыке уходящих и начинающихся суток. Не знаю, откуда взялась эта уверенность. Как потом выяснилось, в 12 у мамы начались схватки, и промучилась она до утра. Выйти в этот мир безболезненно для моих близких, не получилось. Батя всю ночь накручивал круги вокруг роддома, переживал, а я подло сопротивлялся, беспричинно отсрочивая момент, который, вероятнее всего, был болезненным. Не напрасно ведь, младенцы, появляясь на свет, начинают орать. Первый вдох, видимо, обжигает. Если сунуть голову в воду и вдохнуть, ощущение, скорее всего, аналогичное. Также больно, но есть одно существенное отличие: для вдохнувшего воду человека он становится смертельным, а для младенца, наполнившего лёгкие воздухом – начало жизни в этом безумно красивом мире.

Однако, сколько бы не сопротивлялся, природу не обманешь. В какой-то момент процесс пошел, и я огласил-таки родильную палату своим «уа». Представляю радость моего папы, когда ему сообщили о рождении сына. Судя по тому, как он «нарюмился» при появлении на свет моего братишки Андрюхи (а мне уже было восемь, и я всё помню), что-то похожее должно было произойти и при моём явлении. Скорее всего, отмечалось даже более торжественно. Ведь я был первенцем! Анатолий Александрович Гагин, мой родитель, человеком был веселым, компанейским и ни капли не сомневаюсь, что он напоил всех своих друзей, знакомых, не очень знакомых, и их знакомых тоже.

Произошел акт моего рождения в роддоме воинской части, номера которой не знаю, да и не важно, на Среднем Урале, недалеко от города Качканар. Отец служил сверхсрочником, о служебных обязанностях никогда не рассказывал, а я не спрашивал, интуитивно следуя поговорке: «меньше знаешь – лучше спишь!». На момент моего явления в мир ему еще не исполнилось 25-ти.

Про своё детство отец рассказывал скупо. Про то, что было голодно и приходилось собирать картофельные очистки и их варить, про то, что у них с братом Николаем были одни штаны на двоих.

– Я погулял, пришел домой, снимаю штаны, и на печку. Дядя Коля слезает с печки, надевает штаны и гулять.

– А дядя Вова как же? – спрашиваю с любопытством.

– А дядя Вова еще мелкий был. Бегал с писуном наружу.

Прыскаю в кулачок, представляя, как дядя Вова бегает с голой попой, только почему-то я его представлял не маленьким, а каким знал, уже вполне зрелым мужиком.

Учился батя в сельской школе, как он сам говорил, имея твердые «пролетарские» отметки, под которыми подразумевались банальные тройки. Закончил семилетку, потом поступил в ФЗО, получив специальность тракториста. До призыва в армию поработал немного в колхозе, покрутив баранку колесного трактора «ХТЗ». На вопрос, что такое «ХТЗ», смеясь, отвечал:

– Это, сынуля, означает «хрен товарищ заработаешь»!

– Это как?

– А вот так, в прямом смысле! Ломался часто, больше ремонтируешь, чем пашешь. Да и рулевое устройство допотопное.

По-настоящему аббревиатура «ХТЗ» переводилась как «Харьковский тракторный завод». Только я об этом узнал позже, довольно долго наивно веря, что ХТЗ так и расшифровывается: «хрен товарищ заработаешь».

По призыву на срочную службу попал отец на Урал, отдав Родине ровно три года, три месяца и три дня. Счастливым возвращался домой. Если бы только к маме! В соседнем селе жила девушка по имени Аня, которая, как он романтично предполагал, ждала его верно и честно, вздыхая у окна все три долгих года, читая и перечитывая до дыр его письма.

Первое, что он сделал по прибытии – даже не заходя к матери, ринулся к ней. Был летний вечер, на деревне играла гармонь, привычно побрёхивали собаки. Он незамеченным прошел в палисадник, подкрался к открытому окошку, из которого лился свет, раздавались голоса и смех, и увидел там что-то такое, что заставило его кинуться вон и больше не возвращаться.

Эти подробности я знаю из рассказов бабушки. Сам же отец об этом фрагменте своей жизни умалчивал. Даже его мама и моя бабушка, Анастасия Сергеевна, не знала, что такое он там увидел.

Заметно загрустив, отец стал собираться куда-нибудь, совершенно не имея желания оставаться в колхозе. Однажды получил письмо от своего армейского друга, который остался на сверхсрочную службу и расписывал все её «прелести». Недолго раздумывая, батя собрался и поехал на Урал. Так он стал сверхсрочником: ни офицер, но и не рядовой, с широкой лычкой старшины на погонах. С солдатами дел не имел, занимаясь техническим обеспечением средств боевого дежурства подразделения.

Человеком он был, как отмечено выше, дружелюбным, жизнерадостным, поэтому с коллегами по службе легко входил в контакт и имел много приятелей и знакомых. Однажды сдружился с Иваном Андреевичем Машкиным, видимо, часто бывал у него в гостях. Женой Ивана Андреевича была Елена Васильевна, урожденная Соколова. Как там было, сказать сложно, но все они дружно приняли решение познакомить отца с сестрой Елены Васильевны, девушкой по имени Тоня. Было ей тогда 18 лет, жила с родителями в рабочем поселке Именновский, расположенном на высоком берегу реки Большая Именная. В один прекрасный день (а то, что он был прекрасным, не сомневаюсь), Машкины, взяв с собой моего будущего родителя, прикатили в Именновский. Как бы в гости к родственникам. И батя, увидев задумчивую сероглазую девушку, по его выражению, «сразу влип». Через три дня приехали свататься, а мама, с её слов, убежала через окно играть в волейбол. Правда, я совершенно отказывался понимать: как это? К твоим родителям сваты приехали, дело серьёзное справлять, а она в волейбол, да еще через окно!

Однако, надо понимать, закрутилось всё по-взрослому. События чередовались стремительно, без долгого «конфетно-букетного» периода. Своей жизнерадостностью, умением веселить окружение, отец быстро покорил девушку, что закончилось шумной свадьбой, а там, вскорости, случилось моё пришествие в мир.

Мне было лет пять, когда отца перевели в другую часть, дислоцирующуюся под Ивано-Франковском. Ехали долго, через пол страны. Честно говоря, совершенно не понятно, зачем военных так часто перекидывали с одного конца государства в другой. Только успели привыкнуть, приспособиться, понеслись куда-то, срывая жен с работы, детей со школ, заставляя адаптироваться к новым коллективам, новым природным условиям. Хоть я особой разницы по малолетству не заметил (поменяли одни горы на другие), но мама заметила сразу: начались проблемы со здоровьем.

Через год новый переезд, теперь уже практически в Подмосковье. Войсковая часть и военный городок располагались в нескольких десятках километров от Загорска (ныне Сергиев Посад). Пока отец не получил служебной квартиры, жили на съемных. Походил немножко в старшую группу детского сада и, в сентябре 1967 года – в школу. Принял её радостно, но быстро заскучал. Начались эксперименты по исправлению леворукости на праворукость, а это довольно болезненно коснулось моей детской психики.

Учиться начал плохо, так как эксперименты проводились довольно жестко. Брал ручку в левую руку – по руке, начинал шагать с левой – по затылку. И постоянные нотации. Это была настоящая война. И в этой войне «педагоги» победили, перековеркав моё «я» – ведь в сознании что-то свихнулось, что и отразилось на восприятии школьных предметов.

Метаморфозы, происходящие со мной, родных просто потрясли, и это вполне понятно. Вроде бы совсем недавно ребёнок проявлял недюжинные способности, с лёту запоминал сказки из книжек и потом по картинкам всё услышанное воспроизводил наизусть. Все умилялись и пророчили мне великое будущее, уверяя, что непременно стану светилом науки, не ниже профессора. Все – это друзья родителей, друзья друзей родителей. В общем, все те, кто каким-либо образом попадал к нам в гости, и перед кем приходилось блистать, стоя на стульчике, своими талантами. А это, как помнится, случалось хотя бы раз в два месяца, но с завидной регулярностью. Родители любили собирать друзей. Не могу стопроцентно сказать это насчет мамы, но батя – железно. Ей, в общем, деваться-то было некуда. Судя по ее характеру, с трудом, но смирялась. А может, я и не прав. Возможно, по молодости, ей тоже нравились весёлые компании. Это с возрастом мама перестанет их воспринимать и начнет огораживать отца от застолий и гостей. Причина банально простая: Анатолий Александрович веселился от души и, по всей видимости, иногда «перегибал палку». Какой женщине это будет нравиться!

В общем, не могли понять, что за напасть со мной произошла. Такие надежды подавал, а тут непроходимая тупость. Много времени спустя все стало становиться на свои места, но в мозгах что-то перевернулось. В первом классе остался на осень. Ну, а потом, всегда учился посредственно. Как я понимаю, и совершенно в этом не сомневаюсь – это и есть показатель эксперимента переучивания врожденного левши. Любой современный психолог однозначно подтвердит мою правоту.

Смотришь, как многие современные студенты лихо выводят левой рукой в тетрадках, причем чуть ли не шиворот навыворот. И ничего, учатся, и нервы никто им не трепет. Помню даже дискуссию по этому вопросу в прессе. В журнале «Крокодил», номера которого я с удовольствием всегда просматривал, встретилась впечатлившая меня картинка. Стоит школьник у доски, а к его левой руке привязана гиря. И вид у него такой несчастный-несчастный. А статья называлась «В защиту левшей». По всей видимости, те нормальные люди, которые пытались нас тогда защищать, проиграли эту битву.

На все сто переделать сознание, конечно, не получилось: по мячу стучал и стучу исключительно левой, гвозди заколачивал и заколачиваю тоже левой, но ручку и ложку держал и держу только правой. Вроде бы ерунда, но нет. Лево-право путаю до сих пор. Помню, стоя в армейском строю, всегда начинал паниковать, ожидая команду «нале» – или «напра–во», зная, что могу и ошибиться, повернувшись в противоположную сторону.

Как-то, совсем недавно, лет с десять тому назад, едем с братом Славкой по рязанским проспектам. Он за рулем, я рядом, за штурмана.

– Куда сейчас? – спрашивает.

– Сейчас налево, – говорю я твердо и отмахиваю рукой в нужную сторону.

– Так налево, или куда показываешь?…

Осенью 1969 очередной переезд. Отца переводили в гарнизон под Брянском. Здесь мы остановились уже надолго, без переселений и сопутствующих им проблем. Городок со всех сторон окружен лесом. Главная улица, громко называемая проспектом Ленина, тянется от школы, где мне предстояло учиться, до гарнизонной поликлиники, а это метров восемьсот, не меньше. С двух сторон жилые четырехэтажные блочные дома, причем крайние сразу утыкаются в лес. Приблизительно в центре – площадь, справа от нее, если смотреть со стороны школы – ГДО, или «Гарнизонный дом офицеров». Здесь библиотека, концертный зал, являющийся одновременно кинозалом, куча всевозможных помещений, в которых проводились кружки по разным культмассовым интересам.

Мне здесь определенно нравилось. Как выше сказано, за домами начинался лес, который тянулся до проволочного ограждения, по периметру окружавшего территорию гарнизона, и уходил в кажущуюся бесконечность. Необозримое пространство для игр.

В апреле 1970-го, на 100-летие со дня рождения Ленина, меня принимали в пионеры. Репетировали долго, потому что мероприятие это должно было состояться на торжественном собрании, в присутствии практически всего личного состава городка. От всего этого становилось даже волнительно. А через месяц мне стукнуло 10. За стадионом устроили огромный пионерский костер. Мой день рождения, по счастливой случайности, совпал с днем рождения Пионерской организации Советского Союза. А так как это был год столетия Ленина, мероприятие было грандиозным. Ребята в белых рубашках с красными галстуками, пионерские речёвки, песни не умолкали до позднего вечера. Костер пылал высоченный, прямо в черное небо выбрасывая снопы искр. А мне казалось, что все это для меня. И я был по-настоящему счастлив.