Читаем Дьявол в поэзии онлайн бесплатно

Перевод со второго, дополненного и переработанного, издания

Мир фантазии, равно как и мир действительности, подчиняется известным законам: он возникает, развивается и преображается по неизменным правилам, а населяющие его существа, равно как и люди и существа земные, обладают своею, – вернее, своими историями. Деяния этого фантастического мира, замкнутые в разных мифологиях, преданиях, песнях, поэмах и т. д., очень богаты и составляют одну из важнейших глав гигантской книги человеческого интеллекта, в которую одно поколение, вслед за другим, в течение ряда веков, слагало:

Из этой главы мы попробуем прочитать лишь несколько страниц, касающихся жизни и развития одного из любопытнейших и могущественнейших созданий сверхчувственной области, а именно – сатаны.

Сатана – название это мы употребляем здесь в самом общем значении, как синоним всяческой персонификация зла, – сатана в истории человеческой цивилизации сыграл не последнюю роль; его история так обширна, что сколько-нибудь точное изложение её заняло бы несколько томов; в настоящем этюде мы займемся единственно историей сатаны в изящной литературе, входя в другие области лишь постольку, поскольку это будет необходимо для ясности изложения.

Кто желал бы познакомиться ближе с догматико-религиозной стороной вопроса, тот пусть обратится к произведениям теологов и историков религии, ибо мы не станем разбирать здесь внутренней стороны зла а попытаемся лишь показать, в какие конкретные формы воображение поэтов и народов отливало это понятие в разные эпохи и на различных пунктах земного шара.

Собственно, родина сатаны, – это область религиозных верований; там-то он в незапамятные времена и появился, как антитеза творца и избавителя, как бурный фермент, не дающий человечеству спокойно дремать. Но из этой торжественной страны подвижная и дерзкая фантазия артистов перетянула его в радужную область поэзии, где он и получил полное право гражданства.

Сначала, как в древне-индийских поэмах, или средневековых мистериях, это делалось с ведома и дозволения стражей веры; позже Данте и Мильтон обходились без подобного контроля, хотя всё-таки заботилось о согласии с догматами господствующей церкви; в конце же, у поэтов XVIII и XIX века, олицетворение зла переродилось в один из тысячи многозначащих символов, которыми они пользовались для разнообразных целей.

И всякий поэт, более или менее удаляясь от границ, начерченных традицией, иначе воображал себе фигуру сатаны и вместе с тем иначе воплощал ее. Представить вкратце историю и фазы этой этико-философской эволюции и составляет задачу нашей книги. Для того чтобы избежать возможных и, вместе с тем, неосновательных упреков, мы заявляем с первых же страниц, что займемся исключительно литературой артистической, признавая поэзию народную только сокровищницей, откуда некоторые авторы черпала мотивы и темы для своих произведений.

Народные предания – не только поэмы, но и мифы, и к их исследованию нужно было бы приложить другой критический метод, чем к произведениям, обладающим характером чисто-литературным, – разбор же обоих этих родов творчества в одной и той же книге несомненно смутил бы желательную ясность изложения.

Итак, считаясь с народной «мифологией», точно также как с мифологиями греков, римлян, индусов и т. д., мы всё свое внимание сосредоточим на произведениях, ясно носящих на себе отпечаток индивидуальности их творцов.

Начав с самых древних времен и бегло обозрев письменность всех народов, мы дольше остановимся на литературе Средних Веков, Возрождения и Реформации, а также начала XIX века, – эти эпохи и породили самые выдающиеся типы демонов.

Конец нашего столетия, хоть и не произвел ни одного титана ада, тем не менее по отношению к сатанизму занял положение настолько оригинальное, что мы должны были посвятить анализу демонических произведений современной эпохи отдельную книгу.

В следующей затем книге мы подробно разобрали немногочисленные и неяркие сатанические фигуры польских поэтов и закончили наш труд попыткой определения законов, которым подчинялась эволюция типов дьявола в истории изящной литературы всего мира.

Историю дьявола обрабатывали уже неоднократно; но всегда интересовались или теологически-общественной стороною, или общественно-культурной, почти совершенно пренебрегая поэзией и эстетикой демонизма. И вот, приступая к этому этюду и не имея возможности опереться на предшественников, мы должны были одни не только обрабатывать, но и собирать материал, не всегда легко доступный и вообще мало знакомый большинству.

В настоящем издании мы старались не только увеличить сумму фактов, но вместе с тем расширить и переработать теоретическую часть книги, сделать более рельефною причинную связь между отдельными явлениями, а вместе с тем доказать, каким образом воздействовали на нее перемены, сопряженные с развитием интеллекта разных народов и веков.

Если мы теперь спросим об утилитарной цели подобных литературных попыток, то ответ должен быть таков: всякая подробная сравнительно-историческая монография обогащает наши сведения в области всечеловеческой психологии.

Такую монографию мы и хотели создать; хорошо ли мы решили нашу задачу, – пусть судят критика и читатели.

Когда первобытный человек начал останавливаться над загадкой мироздания, его должно было прежде всего поразить, сначала в мире физическом, а значительно спустя и в моральном, противоположность двух враждебных друг другу элементов: мрака и света, зла и добра, правды и лжи. А так как столь радикально противоположные вещи, по-видимому, не могли исходить из одного источника, то люди приписывали их начало существам высшим, чаще всего созданным по образу и подобию своему, и называли одно из них богом добра, другое – богом зла.

Этот дуализм более или менее ясно вырисовывается почти во всех мифологиях.

Это не трудно отыскать и у современных нам диких, которые, как утверждают Леббок и Тэйлор, иногда почитают злого духа более, чем доброго, и всё это на основании остроумного и практического предположения, что добрый и без молитвы никому зла не сделает[1].

В знаменитом поэтико-этнографическом сборнике Гердера «Голоса народов в песнях», мы находим следующий характерный гимн Мадагаскарцев: «Занар и Нианг сотворили мир. О, Занар, мы не будем обращать к тебе своих молитв; о чём мы будем просить доброго бога? Нужно успокоить гнев Нианга!

«Нианг, злой и могучий дух, не дозволяй грому греметь над нашими головами; воспрети морю размывать наши берега; охраняй растущие овощи; не выжигай цветущего риса; не разверзай лона наших жен в несчастные дни и не принуждай мать, чтобы она надежду своей старости топила в пучинах моря!»

«Нианг! не разрушай добрых дел Занара! Ты царствуешь над злыми; их число и так уж достаточно велико:, не мучай же добрых[2].

В религиях древних народов дуализм проявляется в разнообразнейших видах: то в нескольких обособленных мифических единицах, то в разделенных на ряды добрых гениях с одной стороны, и злых чудовищ и страшилищ, с другой. Соответственно с этим образуется и демонологическая литература всякого народа.

У первобытных обитателей Месопотамии, например, у тех, которые в теперешней науке носят имя Аккадов, большая часть дешифрированных обломков письменности посвящена описанию деятельности злых духов, или магическим формулам заклинаний, очень близко напоминающим наши народные заговоры. Что же делают эти аккадские демоны?

Природу этих злобных существ другой текст определяет следующим образом:

Почему же они таковы и к какой цели направляется их деятельность? Об этом из обрывков аккадской литературы догадаться трудно.

Но тем не менее, кажется, демонология вкладов была очень богата и слагалась в иерархическую систему. Существовал целый мир духов, обладающих ясно определенными атрибутами и положениями.

На вершине лестницы находились гении высшего разряда (по-аккадски – мас или ламма – колосс; по-ассирийски сед или ламас).

О них к нам дошло наименьшее количество сведений.

Лучше нам знакомы низшие степени иерархии, так называемые утуки, которые распадаются на следующие разряды: Алал (истребитель, по-ассирийски Алу), Гигим, Эким (невыясненное до сих пор), Тетал, Галлу – воин, и, кроме того, Максим, по-ассирийски рабиз, то-есть «тот, который ставит западни». Этих последних было семь; они пребывали в глубине земли и могли производить великие перевороты на всём свете (землетрясения и т. п.). Их побеждали заклятиями и призывом к помощи добрых богов, которые одолевали и укрощали злых Максимов.

Аккадцы верили также в наваждение и лечили его, как и другие болезни, при помощи талисманов, заклинаний и магических формул.

Кроме того, известны были упыри, видения и страхи: Уруку, Рапганмешаб-Аххару, Рапганмеа-Лабассу, Рапганме-Лабатру и домашние духи (Киелъ-удда-карру, по-ассирийски ардат).

Одним словом, у аккадских народов не было недостатка ни в одном из известных нам демонических типов.

Духам злым противополагались духи добрые; но этот дуализм имел характер чисто физический, а не моральный. Духи добрые – это были духи полезные, злые духи – духи вредные и надоедливые. Вопроса о добре метафизическом, к которому надлежало бы стремиться ради него самого, там не существовало совсем, и поэтому самому не могло существовать понятия о безотносительном зле, как об отрицании всех идеальных аспираций.

Семитическое племя, которое мало-помалу затопляло страну аккадов, переняло от них не только клинообразные письмена, но и веру в злых и в добрых духов, а вместе с тем и в магическую силу заклинаний. Но то, что у аккадцев являлось настоящим культом, у вавилонян и ассириян стало чем-то вроде вспомогательного фактора религии, чародейски-теургичным ритуалом, или магией.

Это – первое ясное проявление нередкого в истории человечества процесса ассимиляции религиозных понятий одного народа другим народом, при общем понижении этико-философского и иерархического уровня усвоенных мифических вымыслов. Значительно позже это замечается и в Европе, где побежденные языческие верования ютятся до сих пор в легендах, сказаниях и предрассудках народа.

Но над перенятой от туранских аккадцев демономанией, еще носящей яркую анимистическую окраску, в Вавилоне и Ассирии царила другая, гораздо высшая религия, основанная на поклонении силам природы, в особенности света и тепла, а вместе с тем их главных источников – солнца и всех сияющих небесных тел.

Религия, родственная с верой финикиян и многих других мелких семитических племен, в природе прежде всего видела активную и пассивную сторону, оплодотворяющую и рождающую, мужскую и женскую, поэтому дуализм физиологический, половой там господствовал над этическим, однако не обезличивая его окончательно. Всякому богу почти всегда соответствовала какая-нибудь богиня, а независимо от этого, все эти божества выступали в противоположных ролях: раз, как сила благодетельная (например, солнечная теплота весною), другой раз, как сила разрушительная (губительные летние жары).

Отсутствие литературных документов до сих пор не дает возможности выработать ясно определенное понятие о психо-поэтическом характере этой семьи богов.

Разобранные до сих пор клинообразные тексты заключают несколько отрывков эпического содержания, из которых мы узнаем, что тамошние боги и герои вступали в борьбу и побеждали разных чудовищ, между прочим, Тиамата и Була, иначе «пожирателя», питавшегося телом прекрасных дев до тех пор, пока его не убил Саид, сын Издубара (Персей и Андромеда!).

Наиболее интересным для нас фрагментом является сошествие богини Истары (вавилонская Венера, Астарта финикиян) в ад с целью освобождения своего умершего возлюбленного, Таммуза (Адонис). Здесь поражает некоторая – конечно, очень поверхностная, – аналогия между этой до-исторической легендою и «Божественною Комедиею» Данте.