Читаем Затерянный мир Калахари онлайн бесплатно

Сегодня мы прощаемся с пустыней и едем домой. После полудня начинается привычный самум. Правда, он не так уж страшен, но сильный горячий ветер поднимает красновато-желтые облака пыли и песка, дороги почти не видно, и приходится ехать медленно. Поэтому мы решаем укрыть свой лендровер (Английская модель автомобиля высокой проходимости) от ветра за песчаной дюной и подождать, пока не спадет ветер. После жаркого дня Калахари всегда как бы дышит и волнуется. Она успокаивается только с наступлением прохладной ночи.

После захода солнца мы проедем около часа, разобьем на ночь лагерь, а завтра покинем пустыню.

Непрерывно завывает ветер, раскачивающиеся колонны песка пляшут вокруг, а я сижу в каком-то оцепенении и перебираю в памяти события последних семи месяцев, когда я проклинал песок и жару, одиночество и пустыню. Но теперь мне грустно, потому что завтра ничего этого уже не будет. Мы вернемся в города, в цивилизованный мир заборов и частной собственности, где ограничены и свобода, и передвижение. Наши приключения подходят к концу.

Когда все началось? Пожалуй, начало было положено десять лет назад, когда я впервые путешествовал по Юго-Западной Африке и Калахари. Африка многолика, ее трудно описать. Африка — это и антилопы, резвящиеся на беспредельных желтых равнинах в предутреннем свете, и одинокие красноватые горы, сложившиеся задолго до начала истории, и главное для меня — бушмены Калахари, самый древний народ на Земле, последние первобытные люди. Тогда я был молод и впечатлителен, и с тех пор меня постоянно тянуло в Юго-Западную Африку. У местных жителей есть поговорка: «Кто раз побывал в наших краях и не хочет возвратиться туда, тот не человек».

Встреча со старой любовью через десять лет всегда опасна, но я не был разочарован. Юго-Западная Африка была все так же привлекательна. Она осталась страной золотых равнин и розовых гор, страной оазисов и пустынь, таинственных пещер и подземных озер и рек, страной окаменелых лесов, пещерной росписи и каменных орудий доисторического человека. Калахари осталась землей исследований и открытий.

Ветер утих. Тени от дюн удлиняются, а безжалостное солнце, которое наконец решило смилостивиться над выжженной, изнемогающей пустыней, кажется нежным, даже задумчивым, в зареве заката. Мы разбиваем свой последний лагерь у русла высохшей реки. Пройдет неделя, и мы снова будем в Кейптауне, откуда начали свое путешествие семь месяцев назад.

Перед датской экспедицией в Калахари стояло несколько задач. Во-первых, мы должны были снять два документальных кинофильма: один о жизни (и в особенности об обрядах) бушменов и другой — о географических достопримечательностях Юго-Западной Африки. Вторая задача — собрать этнографический материал для пополнения коллекций датского Национального и нескольких американских музеев. Наконец, мы отправились в пустыню Калахари и просто из желания посмотреть ее. Экспедиция была организована Королевским географическим обществом в Лондоне, Южноафриканским музеем Кейптауна и Йоханнесбургским университетом. Университет интересовали главным образом фотографии бушменов некоторых племен для анатомических исследований.

Из Дании был доставлен специальный прицепной вагончик-комната с баками для воды и плитой с газовыми баллонами. В Кейптауне мы приобрели остальное снаряжение: английский лендровер с кузовом фургонного типа, четырьмя ведущими колесами и двойной коробкой передач, которая давала пятнадцать скоростей: двенадцать передних и три задних. Лендровер был приспособлен для жаркого климата: на нем двойная крыша, вентиляторы, дополнительные баки для бензина и воды.

Ни один моряк никогда не относился с большей любовью к своей старой посудине, чем мы к нашей машине, которая, не доставляя нам никакого беспокойства и не капризничая, проделала путь в одиннадцать тысяч километров (около семи тысяч миль) по самой труднопроходимой местности Африки — через дюны, смерчи, лесные пожары и каменистую пустыню, причем у нас всего один-единственный раз оказалась проколотой камера. Правда, иногда нас так трясло, что по возвращении в Данию мне пришлось сходить к массажисту, чтобы он водворил на место мои позвонки!

Кстати, кто это «мы»? Мы — это Франсуа Криге, южноафриканский художник из Кейптауна, и я. Обязанностью Криге было делать портреты бушменов, перерисовывать скальную роспись и быть переводчиком с языка африкаанс.

Закончив подготовку в Кейптауне, мы отправили несколько ящиков с продовольствием поездом в столицу Юго-Западной Африки Виндхук, куда они и прибыли четыре недели спустя.

Одной из наших главных задач было фотографирование и копирование пещерной росписи в горах, граничащих с пустыней Намиб, поэтому мы договорились о встрече в Виндхуке с Ялмаром Руднером из Южноафриканского музея Кейптауна и его экспедицией, которая могла нам помочь. К нам также должен был присоединиться археолог Альберт Вирек, местный специалист по Юго-Западной Африке.

Итак, в Йоханнесбурге и Претории мы уточняем последние детали плана экспедиции и направляемся на север. Путь лежит по каменистому нагорью Карру, где экспедиции Южноафриканского музея обнаружили много окаменелых скелетов динозавров и других доисторических животных. Мы начинаем думать о том, что нас ожидает. Самое слово «Калахари» звучит чудесно: в нем какой-то чарующий, раскатистый ритм, оно вызывает в воображении картины широких просторов, ослепительного солнца и свистящего ветра.

Пустыня Калахари по площади втрое больше Англии. Она занимает почти весь Бечуаналенд и восточную часть Юго-Западной Африки. Эта пустыня не похожа на Сахару. Калахари — не сплошное море голых песчаных дюн. Правда, такие участки тоже встречаются, но большая часть пустыни покрыта сухой травой, кустарником и даже деревьями. И все же благодаря пескам и ничтожному количеству осадков Калахари отнесена к географической категории пустынь и полупустынь. Из-за обжигающей дневной жары и недостатка воды продолжительное пребывание здесь европейцев, во всяком случае летом, вообще невозможно. Температура может изменяться от нескольких градусов мороза ночью до тридцати пяти градусов днем, а в летнее время она несколько раз достигала пятидесяти градусов.

В Калахари живут первобытные обитатели Африки, бушмены, которые когда-то заселяли огромные пространства на этом континенте. Как и на аборигенов Австралии, где я побывал несколько лет назад, на бушменов практически не воздействовало ни одно из культурных, расовых или религиозных течений, которые в древние времена увлекали иногда целые народы. Бушмены всегда сопротивлялись такому влиянию и уходили все дальше и дальше в суровые пустыни, где неприспособленный человек не смог бы существовать. Они живут, как жили их отдаленные предки, — охотятся с помощью лука и отравленных стрел, землю не обрабатывают и постоянно передвигаются с места на место в поисках пищи: кореньев, ящериц, змей, гусениц, ягод, насекомых. Бушмены едят все, что не содержит яда, все мало-мальски питательное. Они так же близки природе, как и животные, они — часть самой природы. В то же время это люди, у которых есть система верований и правил поведения, не совсем понятных нам.

Путешествуя по Калахари, озаренной прозрачным светом пустыни, мы покроем большие расстояния. Мы увидим, как нити от настоящего уходят в далекое прошлое, и встретимся с таинственными обрядами, колдовством и заклинаниями…

Йоханнесбург оказался еще хуже, чем десять лет назад. В нем теперь больше бетона, больше стали, больше шума и больше суматохи. В нем стало больше насилия, ненависти и страха, больше замкнутых лиц, больше людей, занятых добыванием денег и прибылями, и очень мало признаков терпимости, внимания к человеку, культуры. Но довольно об этом.

Нас повезли смотреть Мекку археологов — пещеры Стеркфонтейна, километрах в пятидесяти к западу от города, где были обнаружены остатки самого древнего из всех известных звеньев в истории эволюции человека. Наш гид — доктор Филипп В. Тобиаш, знаменитый ученый, работающий на анатомическом факультете Йоханнесбургского университета. Ехали по открытой, заросшей травой местности. Остановившись у небольшой скалистой горы, покрытой кустарником, мы подошли к пещере, которая круто уходила вниз, в темную глубину. У входа были ясно различимы следы взрывных работ и виднелся отпечаток какой-то продолговатой кости, о котором доктор Тобиаш сказал, что он возвращает нас на двести тысяч лет назад. Еще несколько шагов в глубину пещеры равнялись четверти миллиона лет.

Мы вошли и оказались в целом лабиринте переходов. Факелы бросали дрожащий свет на серо-коричневую породу. Потолок местами опускался так низко, что приходилось ползти вперед на четвереньках, а иногда выгибался над нами высокой аркой, поблескивающей кристаллами горного хрусталя. Ноги начали скользить по грязи, и мы увидели впереди отблеск воды. То была подземная речка, которая когда-то образовала эти пещеры, а теперь создает новые где-то на более низком уровне. На пол пещеры упал проникший сквозь узкую трещину высоко над головой луч солнца, прорезав вечную тьму, которая нас окружала.

Неподалеку ведутся знаменитые раскопки. Здесь, в пещерах, тысячелетиями накапливались окаменелые кости доисторических животных. Мы стоим в коридорах, ведущих к далекому началу человеческой истории. Открытия, сделанные в этих пещерах, выхватывают из тьмы веков таинственную картину возникновения человека на Земле. Каждый снимаемый слой породы — лист в книге истории. Давайте перелистаем эту книгу и вернемся к первой главе.

Наука антропология, изучение человеческого рода, захватывает воображение большинства людей. Яростные споры о происхождении человека начались сто лет назад, когда Чарлз Дарвин, опубликовав свою теорию о связи между человеком и обезьяной, разделил цивилизованный мир на два непримиримых лагеря. Последователей Дарвина презирали, считая их варварами и язычниками. Некоторые и сейчас придерживаются этого мнения, хотя большинство уже примирилось с тем, что сходство человека и шимпанзе не может быть чисто случайным. Дарвин не утверждал, что человек происходит от антропоидной (человекообразной) обезьяны. Он говорил, что проявляющееся во многих отношениях анатомическое сходство между людьми и крупными человекообразными обезьянами позволяет предположить, что у них был далекий общий предок. Именно этого прародителя, это недостающее звено и стремятся найти антропологи. Дарвин представлял себе недостающее звено не в виде существа, обладающего чертами и человека, и обезьяны, а скорее как животное меньших размеров, способное развиваться в любом из этих двух направлений. Поэтому, утверждал он, для восстановления родословного дерева человечества целесообразно вести поиски в древних отложениях и изучать пласты с окаменелыми скелетами и их отпечатками. Ученые-энтузиасты начали поиски ископаемых остатков во многих частях мира.

Одним из искателей недостающего звена был голландский врач Эжен Дюбуа. Он решил, что скелет общего предка человека и обезьяны можно будет обнаружить в тропиках, поскольку их не коснулась ледниковая эпоха. Начав раскопки на Яве, Дюбуа в 1891 году обнаружил череп настолько примитивный, что трудно было решить, принадлежал ли он человеку или обезьяне. Лишь спустя год, найдя окаменелую бедренную кость существа, которое, очевидно, ходило в вертикальном положении, Дюбуа решил, что действительно открыл недостающее звено. Он назвал его питекантропом (Pithecanthropus erectus) и определил, что ему около трехсот тысяч лет.

В Китае доктор Гуннар Андерсон и доктор Биргер Волин, два шведских геолога, нашли зубы, осколки черепа и кости конечностей, по которым им удалось реконструировать еще один тип доисторического человека — синантропа, или пекинского человека. Неандерталец был обнаружен в нескольких местах в Европе и на Востоке.

В конце прошлого века и в начале нынешнего в Сиваликских пещерах на севере Индии в отложениях миоценового периода (25–10 миллионов лет назад) было найдено несколько костей вымерших антропоидных обезьян — сивапитека и рамапитека. Поскольку питекантроп и синантроп определенно жили менее миллиона лет назад, вполне возможно, что именно этой, гораздо более древней сиваликской разновидности хватило времени для того, чтобы развиться по двум линиям — как человек и как обезьяна. От нее вполне могли произойти человекообразные обезьяны орангутанг и гиббон в Азии (а также их «кузены» шимпанзе и горилла в Африке), которые могли переселиться в Китай, предоставив родословному дереву человечества развиваться в Центральной Азии.

Теория о том, что Центральная Азия была колыбелью человечества, все еще имеет много сторонников, но более поздние находки в Восточной и Южной Африке пролили на нее новый свет. Английский палеонтолог Хопвуд обнаружил в Восточной Африке в сходных с сиваликскими миоценовых формациях остатки вымершей человекообразной обезьяны, которую он назвал проконсулом. Кости ног ископаемого доказывают, что эта обезьяна, по крайней мере непродолжительное время, могла передвигаться в вертикальном положении. Наш предок двадцать пять миллионов лет назад спустился с деревьев вниз! А встав на две ноги, начал завоевывать землю. Он пробовал работать, исследовать местность, где жил, изготавливать орудия и утварь. В процессе работы его мозгу приходилось постоянно решать все новые проблемы. Так начался процесс развития мозга, процесс, продолжающийся уже миллионы лет.

Говоря о зачинателях рода человеческого, я предпочел бы вслед за Иоханнесом В. Йенсеном называть предка человека и высшей обезьяны дриопитеком. Слово «дрио» (в переводе с греческого — «дерево») означает, что дриопитеки в доисторические времена жили на деревьях, и позволяет поместить их в ряд предков бушменов, составляющих главную тему этой книги.

Но вернемся к проконсулу. Хопвуд назвал так свою ископаемую обезьяну по имени знаменитого в его время дрессированного шимпанзе. Он считал проконсула предком дриопитека и человека, относя его к миоценовому периоду, когда после огромных геологических сдвигов двадцать пять миллионов лет назад образовались Альпы, Гималаи и Анды. Геологическое строение Африки уже тогда было окончательно сложившимся. Как невероятно стара Африка по сравнению с остальным миром!

Можно за несколько лет научить шимпанзе есть ложкой и ездить на велосипеде. Но если бы шимпанзе пришлось самому изобрести, скажем, каменный топор и научиться им пользоваться, то для этого вполне могло потребоваться двадцать пять миллионов лет. Все это предстояло потомкам проконсула.