Читаем Азбучная история онлайн бесплатно

На шестидесятилетии одного из коллег Йоаким Халль угодил в скучную компанию. Гости — общим числом шестьдесят пять человек — разместились за восемью столиками, по четыре пары за каждым, и Йоаким, который был среди тех немногих, что пришли без спутника, очутился с краю, девятым за столиком на восемь персон. Он почти никого тут не знал. Несколько знакомых, товарищи по работе, сидели от него далеко, словно бы увлеченные интересными разговорами.

На закуску подали обжаренные в сухарях морские гребешки. Затем — мясное блюдо, которое соседка Йоакима есть не могла, поскольку была вегетарианкой. По крайней мере, хоть какая-то тема для разговора нашлась. Йоаким узнал, что вегетарианкой дама заделалась после того, как четырнадцатилетней девочкой стала свидетельницей забоя свиньи. С тех пор минуло много лет, ведь соседка — когда сели за стол, она представилась, но Йоаким сразу же забыл ее имя — была ровесницей юбиляра, как и большинство собравшихся.

Как только начались тосты, Йоаким обнаружил у своей дамы одну странность: сворачивая и разворачивая салфетку, она тихо, но вполне внятно прекословила каждому оратору. Если отмечали способность юбиляра быть в дружбе со многими, она, к примеру, говорила: «Ври больше!» Если Луи хвалили за тонкий юмор, бормотала: «Зануда, каких поискать». А при упоминании о его практических умениях буркнула, что не мешало бы прийти к ней домой и посмотреть, как он испакостил ее садовую плитку. Йоаким так и не уразумел, что ее раздражало — тосты или сам Луи, однако не испытывал ни малейшего желания расспрашивать, хотя, может статься, она как раз этого и ждала. Муж ее сидел напротив них, чуть наискосок, и Йоаким решил: вот пусть он и расспрашивает.

Уже за десертом гости мало-помалу начали покидать отведенные им места. Свет погасили, после чего внесли и поставили на столик посередине громадный торт из мороженого, многоярусный, сверкающий бенгальскими огнями. Народ с тарелками в руках обступил сыплющее искрами сооружение, и многие потом не стали возвращаться на прежние места. В том числе Йоакимова соседка. С одной стороны, можно облегченно вздохнуть. Но с другой стороны, его не оставляло ощущение, что он сам оказался слишком скучным кавалером, надо было потягаться с нею в колких выпадах, рассмешить ее, а так она лишь вконец разозлилась и видеть его не желает. Этот сорокалетний молчун ей не компания.

Только в половине десятого наконец отужинали. Половину столиков сдвинули в угол, включили музыку. Супружеские пары пошли танцевать, Йоаким остался на своем месте. В больших окнах напротив он видел собственное отражение. Высокий серьезный мужчина с острым подбородком. Волосы густые, темные. Вообще-то наружность у него, пожалуй, вполне привлекательная. Правда, во взгляде, как выяснилось, порой отчетливо сквозит простодушная неуверенность.

Йоаким знал, так бывает не всегда. Он прежде всего специалист, человек дела. И главное место в его мыслях занимала работа, там он чувствовал себя в своей стихии, действовал быстро и уверенно. Но ведь все время думать о работе невозможно. Нет-нет да и возникали паузы, и тогда голову поднимало частное лицо. До странности беспомощное. Ни в чем не уверенное. Его «да» могло означать «нет», и наоборот. Потому-то, когда он в кои-то веки думал не о работе, а об иных вещах, лицо его принимало наивное выражение, которое иной раз смущало людей, побуждало отворачиваться. Такие вот мысли вертелись у него в мозгу, пока он сидел тут пень пнем, совершенно никому не нужный.

Просветила его на сей счет одна из девушек-чертежниц, зимним вечером в конторе, где оба они задержались допоздна. Так прямо и сказала, без обиняков, что он человек наивный. Хотя конечно же умный, добавила она немного погодя, искоса глянув на него. Словом, занятный гибрид острого ума и наивности. Йоаким не перебивал ее, поскольку чуял, что будет дальше. Некоторые женщины, полагая, будто разобрали мужчину по косточкам, испытывали потребность собрать его заново. Может, чтобы утешить, а может, желая продемонстрировать, что им и это по плечу. Он их не разубеждал, ибо опыт показывал, что на первом этапе они использовали свои мозги, а на втором — тело. Поэтому в ходе долгого разговора, пока чертежница с удовольствием его препарировала, он и виду не подавал, что для него сейчас вся суть в том, как бы овладеть ею на письменном столе. Абсурд, конечно. Задним числом он даже не помнил, вправду ли они были близки. Помнил только одно: ее слова о его наивном и проницательном взгляде. И не оттого, что в итоге поумнел. Скорей уж, наоборот. Ее слова приобрели над ним странную власть и затягивали в отвлеченные спекуляции, которые приводили исключительно к самоуглубленности, а временами до такой степени выбивали его из колеи, что, случайно увидев собственное отражение, он опускал глаза. Ему казалось, внутри у него бездонная топь, которая его же и засасывает, и он все больше убеждался, что не выберется оттуда без помощника. Какого помощника? Женщины. Точнее он сказать не мог.

На юбилей к Луи Йоаким пошел с известной надеждой. Развлекался он нечасто. Слишком много работал, а после работы уставал. Минули те времена, когда плоть полна безумства. Безумства восемнадцати лет, двадцати семи, тридцати пяти и всех прочих возрастов. Они утонули в работе. Иной раз случались вспышки какой-то неведомой энергии, но хватало их ненадолго.

Жил он в хорошей четырехкомнатной квартире в Азбучном переулке, примыкающем к Эстерброгаде. По дороге с работы заезжал в магазин, покупал продукты. Готовил сам, причем умело. На кухне все сверкало сталью. В кухонных шкафах стоял дизайнерский набор стаканов для бара на двадцать четыре персоны. Йоаким баловал себя. И на привычках своих не экономил. Все только самое лучшее, будь то одежда, мебель или еда. На холодильнике он поставил маленький транзистор и, занимаясь хозяйством, слушал новости со всего света. После ужина — мытье посуды. Бумаги из конторы. Стопки книг, которые он намеревался прочесть. Красивые, глянцевитые томики на тумбочке у кровати. Открывая их, он чувствовал себя богачом, хотя редко осиливал больше десятка страниц — засыпал.

Был у Йоакима и летний домик в Тисвилле-Хайне, в глубине елового леса, куда он ездил на выходные и в отпуск. Дел там всегда хватало. Вычистить кровельный желоб. Ликвидировать засор в канализационном стоке. Сколотить скрипучие половицы. Истребить мох, которым зарастали по краям оконные стекла. Спилить лиственницы. Иной раз лес целыми днями гудел от воя его электропилы. И дровяную печь протопить не мешает. Все это дарило ему ощущение смысла, будто он трудился ради кого-то. В жаркие дни он садился на старый велосипед, стоявший под свесом крыши, и ехал на пляж. Путь лежал через благоухающий хвоей лес, где песчаная почва, проплетенная корнями деревьев, глухо гудела под колесами. Стволы сочились смолой. И тишина кругом — лучше не бывает! Потом пейзаж менялся. Впереди открывалось море. При каждом шаге ноги вязли в песке. Сложив одежду аккуратной кучкой, он решительно заходил в воду. Заплыв на пятьсот гребков — двести пятьдесят гуда, двести пятьдесят обратно, — а затем вон из воды. Фигура у него всегда была стройная. Волосы темным нихром падали на лоб. Наверху, в дюнах, стояли шлюхи, пялили глаза. Толпы полуголых девиц. Йоаким чувствовал их взгляды. В лесу, в домишках-курятниках, у них припрятаны презервативы. Он одевался и катил восвояси.

Однако, видит Бог, ему хотелось чего-то надежного, долговечного. А это куда больше, нежели он сам. Он сам мог исчезнуть. И что останется? Стальной холодильник, дизайнерские стаканы, транзистор, изящные стопки книг, зеленый домик в лесу. Тишина. Его мучило сознание, что они переживут его и ничуть не изменятся, что его тишина не превосходит их тишину, не отличается от нее. Он уйдет, и все это останется, словно его вообще никогда и не было. Ну а до тех пор необходимо производить некоторый шум. Не станет он просто смиренным помощником тишины. Мелким прислужником великого, чистого Ничто. Это не для него. Страха он не испытывал. Только некое замешательство. И вот теперь отправился на юбилей.

Музыку обеспечивал настоящий «вёрлитцер», роскошная, сверкающая махина в углу. Йоаким смотрел на веселых танцующих людей. Неожиданно у его стола появилась девушка. Выдвинула стул, села рядом.

— Забавно. Я видела, ты смотрел на меня, когда я шла через танцпол, — сказала она. — Как тебя зовут?

— Йоаким.

— А меня Сюзанна.

— Привет, Сюзанна.

Он даже не думал смотреть на нее. И вообще заметил только сейчас, когда она подошла. По меньшей мере лет на десять моложе его, маленькая, черноволосая, одета в костюм, рукава жакета подвернуты, полосатой шелковой подкладкой наружу. Волосы собраны на затылке в хвостик, коротенький, всего в несколько сантиметров.

— Ты словно в душу мне заглянул, — продолжала она. — Я не мешаю?

— Нет, — сказал он.

— Откуда ты знаешь Луи?

— Работаю вместе с ним.

— А я его давняя соседка. Раньше мы жили в одном подъезде. По правде говоря, я не очень близко с ним знакома. А ты многих тут знаешь?

— Да нет, не особенно, — ответил он.

— Я тоже. Просто мне нужно было отвлечься. Уйти из дома.

— Бывает.

— Только разговаривать тут почти невозможно. — Сюзанна с недовольным видом огляделась по сторонам и откинулась на спинку стула. — На вечеринках это хуже всего. Ни черта не слышно.

— Можно бы потанцевать.

— А что? Давай.

Они встали и вышли на танцпол, как раз когда начался новый танец. Ловкостью в танцах Йоаким похвастать не мог и обнять партнершу замешкался. Но Сюзанна сама тесно прижалась к нему.

— Не нервничай, — засмеялась она. — Это же не буйные пляски.

Сюзанна едва доставала ему до плеча. Они медленно кружились. Украдкой глянув на партнершу, Йоаким обнаружил, что она закрыла глаза. Осторожно обнял ее покрепче, но, как только музыка смолкла, она высвободилась. Несколько секунд они стояли друг против друга. И внезапно Йоаким испугался, что она опять исчезнет. Ведь в нем уже затеплилась искорка надежды, которую можно и потерять.

— Что же я видел, когда заглянул тебе в душу? — спросил он.

— А ты разве не помнишь?

Не зная, что ответить, он промолчал.

— Ну вот, опять ты так смотришь. — Сюзанна засмеялась и тоже умолкла. А немного погодя сказала: — Идем.

Она увела его в коридор, к окну. Села на широкий подоконник и жестом предложила сесть рядом. Достала из кармана жакета красную пачку «Лука», протянула ему.

— Я не курю, — сказал он.

— И мне бы не стоило. — Она закурила, выпустила дым. — Ну и ладно, наплевать.

В ее повадках сквозила какая-то забавная порывистость, и он не вполне понимал, по душе ему это или нет. Поднимая свое бледное лицо в рамке черных волос и жадно, искоса глядя на него, она была похожа на чертенка, у которого в рукаве полным-полно сюрпризов. От этого ему стало чуточку не по себе, но тем не менее он не испытывал ни малейшего желания возвращаться в зал и снова, как раньше, сидеть на стуле.

— Я редко когда развлекаюсь, — сообщила Сюзанна. — Последний раз была на вечеринке в августе прошлого года. Конечно, каждый вторник приезжает мама, и у меня получается свободный вечер, но ведь это не праздник.

— Свободный вечер… от чего свободный?

— От дочери, — ответила она, с легким удивлением, как будто ему следовало это знать. — От Дитте. Мы живем вдвоем, я и она.

— У нее разве нет отца? — спросил Йоаким. — В смысле, он тоже ведь может присмотреть за ней?

Затягиваясь сигаретой, Сюзанна покачала головой.

— Дитте его на дух не принимает. Знаешь, что она мне сказала?

— Нет, — отозвался Йоаким.

— Школьный автобус проезжает мимо дома, где он живет, и Дитте мне говорит: «Знаешь, мама, когда мы там проезжаем, я всегда отворачиваюсь, чтобы он меня не увидел». А кроме того, — Сюзанна опять глубоко затянулась, потом наклонилась вбок и затушила сигарету в недопитой чашке кофе, — на него вообще нельзя рассчитывать. Он ушел, когда Дитте было три года. С тех пор она редко его встречала.

— Печально, — сказал Йоаким.

— Да уж, — кивнула Сюзанна. — Давай найдем тему повеселее. Вы с Луи, стало быть, в одной конторе служите?

— Да, — подтвердил он, а она сообщила, что работает воспитателем в детском саду, но хотела бы учиться дальше.

— На кого же? — полюбопытствовал он и услышал в ответ, что, пожалуй, на медсестру. Впрочем, одновременно Сюзанна пожала плечами, словно это не так важно.

— Мне просто надо вырваться оттуда, — добавила она, а для ясности повернула голову и показала на свое ухо. Оказывается, она пользовалась слуховым аппаратом. Йоаким удивился: как же он раньше-то не заметил эту штуковину? Наверно, все дело в том, что она ни разу его не переспросила.

— Трудновато приходится, — вздохнула она, закуривая новую сигарету.

Йоаким недоуменно взглянул на нее.

— Я стала терять слух, — пояснила Сюзанна. — Ты понятия не имеешь, какой шум там стоит. Все орут наперебой словно резаные. С ума можно сойти. — В этот миг вид у нее был прямо-таки беспомощный.

Они вернулись в зал, потанцевали еще. Сквозь жакет Йоаким чувствовал рукой ее ребра. Головой она уткнулась ему в грудь, и он невольно улыбнулся: не иначе как прислушивается, что там у него внутри. Ты словно в душу мне заглядываешь, сказала она. Может, все, что она рассказывала, на это и намекало?

Неожиданно Сюзанна крепко обняла его и, подняв голову, заглянула в лицо:

— Почему ты улыбаешься?

Он взял ее руку в свою. Маленькая рука, чуть влажная, холодная и в то же время теплая. Но ему почудилось, будто она горит огнем.

Йоаким отлучился в туалет, а выйдя оттуда, нос к носу столкнулся с одним из коллег, который немедля вцепился в него, потащил к своему столу и начал поить коньяком, рюмка за рюмкой. Коллега рассуждал о рабочем климате и говорил все громче. Йоаким рассеянно слушал, краем глаза высматривая Сюзанну, но ее нигде не было. Лишь около полуночи она внезапно выросла перед ним, уже в пальто.

— Я только хотела попрощаться, — сказала она.

Йоаким встал, чувствуя, что слегка захмелел.

— Уже уходишь?

— Да, мне пора. Мама сидит с Дитте. — Сюзанна натянула толстые варежки домашней вязки. — Нельзя же, чтобы она всю ночь глаз не смыкала.

— Ясное дело, нельзя.

Она привстала на цыпочки, положила руку в варежке ему на голову. Колючая шерсть защекотала лоб.

— Приятный был вечер, — сказала она. — Всего тебе доброго.

Пять месяцев спустя Йоаким припарковал машину на стоянке возле Вартоу. Дело было в марте, под вечер, и вообще-то он ехал с работы домой, но надумал сходить в кино и теперь направлялся к кинотеатру на Миккель-Брюггерс-гаде. Стрёйет [1]кишела народом, и ему казалось, будто он долго сидел взаперти и наконец вырвался на волю. Высоко над крышами, громко гомоня, тянулись по небу большие стаи грачей. Йоаким остановился у ярко освещенного сосисочного ларька: продавец ловко выуживал сосиски из дымящихся котлов и упрятывал в булки. Перед Йоакимом стояла в очереди маленькая женщина в черном котелке. Получив сосиску, она тотчас пошла дальше. В ожидании своей порции Йоаким рассеянно провожал ее взглядом. Что-то знакомое сквозило в ее облике, но он никак не мог вспомнить, где видел ее раньше.