<p>Яннис Рицос</p><p>Из книги «Камни. Повторения. Решетка»</p><p>(Париж, 1970 г. Афины, 1972 г.)</p><p>После поражения</p>Когда афинское войско потерпело поражение при Эгоспотамахи, чуть погодя,когда мы окончательно потерпели свое поражение, — прекратилисьнаши вольные речи, блеск Перикла, расцвет античных искусств, гимнастические уроки, собеседыпирующих мудрецов. Сегодня на Агоре — гнетущая тишь, и уныние, и произвол Тридцати.Все, и в том числе самое сокровенное, происходит в наше отсутствие,без нашего спроса, и это не подлежит никогда никакому обжалованию, и обвиняемыйбеззащитен —ни адвокатов, ни скромного права даже на мелочь: формальныйпротест. В огонь — наши рукописи и книги, и честь омраченной родины — в грязь. И если когда-нибудь,предположим,нам разрешили бы как свидетеля привести с собою старого друга,он отказался бы только от страха: как бы ему самому не пришлось нахлебаться наших несчастий,—и был бы он прав. Поэтому здесь нам хорошо — вполне вероятно, что мы набрели на какой-то новыйконтакт с природой,из-за колючей проволоки разглядывая кусочек моря, траву и камни,или случайное облако на закате, лиловое, мрачное, неспокойное.И между тем, вполне вероятно, что еще возникнет когда-нибудь дух Кимона[1], управляемый тайновсе тем же орлом, и вместе они откопают и обнаружат железное острие, котороенекогда было нашим копьем —оно тоже стало тупым и ржавым, — и вполне вероятно,что его принесут однажды в Афины в триумфальном и траурном шествии, при венках и торжественноймузыке.
21/III 1968 г.
<p>И, повествуя об этом…<a l:href="#n_2" type="note">[2]</a></p>Люди, идеи, слова измельчали настолько, что нас теперь не волнуетнисколькони старая слава, ни новая, ни благородная биография Аристида;и если кто-нибудь иногда пытается вспомнить доблести Трехсот или Двухсот, другие немедленно его обрывают с презрением или, в лучшем случае, с ирониейи скептицизмом. Но порой, как сейчас, например, когда погода светла и прозрачна — в день воскресный на стулепод эвкалиптами среди этой безжалостной ясности — на нас нападает сокровеннаяскорбь и тоскао блеске, испытанном прежде, — хотя сегодня мы называем егодешевым. Шествие трогалось на заре — трубач впереди, а за ним — повозки с венками и грудами ветокдушистого мирта, за ними вышагивал аспидный бык, а за ним юноши шли икувшины несли с молоком и вином для возлияния мертвым; в благовонных фиалах качались маслаи ароматные смеси. Но всего ослепительней — в самом конце процессии шел архонт[3],одетый в пурпурное, архонт, которому целый год не позволяли касаться железаи надевать на себя хоть что-нибудь, кроме белого, — теперь онв пурпурноми с длинным мечом на поясе величественно пересекает город, держа прекрасную вазу, извлеченную из общественной утвари,и направляясь к могилам героев. И когда — после того, как бывали омыты надгробные стелы и обильныежертвоприношения завершены, — он поднимал свою чашу с вином и, выливая его на могилы,провозглашал:«Я подношу эту чашу самым доблестным, тем, кто пал за свободугреков»,—пробирала великая дрожь все окрестные лавровые рощи, дрожь,которая даже теперь пробирает эту листву эвкалиптов и эти залатанные пестрые тряпки, после стирки развешанныена этой веревке.
22/III 1968 г.
<p>Геракл и мы</p>Тебе говорят: он — большой и великий, сын бога и, кроме того,знаменит кучей блистательных учителей — старец Айн, просвещенный сын Аполлона, обучил его грамоте,ловкий Эврит преподал уроки искусной стрельбы из лука; Эвмолп, вдохновенный сынФиламмона,развил его склонности к песне и лире; но главное — сын Гермеса,Автолик,чьи густые, дремучие, страшные брови затмевали собой половину лба,обучил его славно искусству аргосцев — подножке; отменноесредство,надежнее нет ничего, чтобы вырвать победу в борьбе, в кулачномбою и, как признано, даже в науке. Но мы, дети смертных, без ведома учителей, обладая всего лишьсобственной волей, упорством, а также пройдя в совершенстве систему селекцийи пыток, стали такими, какими смогли.Мы нисколько себя не чувствуем низшими, нам не стыдно смотретьлюбому в глаза.Наши титулы на сегодняшний день — в трех словах: Макронисос,Юра и Лерое.И как только наши стихи вам покажутся аляповатыми, сразувспомните, что они написаны под конвоем, под носом охранников, под ножом, приставленнымк ребрам.И тогда нет нужды в оправданиях; принимайте стихи такими,как есть, и не требуйте того, чего у них нет, — вам больше скажет сухой Фукидид, чем изощренный в письмеКсенофонт.
23/III 1968 г.
<p>Золотое руно</p>Зачем добивались мы золотого руна? Еще одно испытание,возможно, самое страшное; Симплегады[4], убийства;в Мизии отставший Геракл и его ослепительный мальчик — Гилас, потонувший в источнике;кормовое весло сломалось, и другого не будет, и не будет отдыха.Колхида. Эет[5]. Медея. Медный бык. Чудотворное зелье и бесполезность борьбы. И Апсирт[6] —по кусочкамего подбирает отец из моря.И это руно…уже достигнута цель, и свежайший страх: как бы смертные или богиу тебя не украли твою добычу; если держишь руно в руке,его золотая шерсть освещает ночи твои, если держишь руно на плече, его золотая шерсть освещает тебяцеликом,ты — мишень и для тех, и для этих: никакой возможностиспрятаться в тень, чтоб остаться в своем ничтожном углу, обнажиться, и быть,и существовать.Но чем была бы наша бедная жизнь без этой золотой (как мы всеговорим) пытки?
