Читаем И ветры гуляют на пепелищах… онлайн бесплатно

Всадники придержали коней: впереди, преграждая путь, лежали с корнем вырванные деревья, опираясь на обломанные сучья, И дальше, насколько можно было различить в полутьме, навалены были искореженные сосны и ели, валами залегал подрост. А надо всем — хмурое сердитое небо.

Наверное, страх темноты сшей безмолвной силой заставил одного из всадников, того, — что был пощуплее, натянуть поводья и воскликнуть:

— Сполохи играют — к беде!.. Леший завел нас к засеке заморских песиголовцев. Правду говорили люди, что немчины уже за Науйене, уже рыщут вдоль границы княжества.

— Болтают! — оборвал его второй из трех путников, ростом покрупнее. — Хозяин бурь промчался краем леса, вот и все дело. Такие вековые кряжи не свалить людям всей округи, соберись они вместе. А в Герцигской земле немецких латников наберется едва столько, чтобы усадить в три полоцких струга, какие стоят на Даугаве.

— Едва столько? — переспросил щуплый. — Тогда, надо думать, каждый из них сильнее тридевяти богатырей, рожден медведицей и шутя вырывает деревья — иначе как бы удалось им покорить уже без малого всю Герцигскую землю, загрести земли ливов и эстов и подобраться к владениям русского князя?

— Подобраться-то подобрались, да ухватить их у рижского живоглота руки коротки. Да и словно мы не знаем, кто отдал тевтонам родные края латгалов, кто надел колодки на свободных землепашцев, кто выдал их жен и невест чужакам на потеху!

— Недаром прозвали тебя златоустом, Юргис-попович. Тебе уговорить других все равно что охотнику добыть медведя или пахарю поднять целину, это у тебя в крови. Но для меня в словах твоих мало веса. Чересчур много злобы ты накопил в себе, Юргис.

— А ты — холопской покорности, Пайке.

— Ладно вам, братцы, — вмешался третий, до той поры молчавший. Судя по облику, человек бывалый. — Заря еще не занялась, топь не отличить глазом от сухой земли. Спешимся, передохнем тут, пока проснутся птицы, тогда хоть видно будет, куда коню ноги ставить.

— Если бы правду говорил Пайке, не стоило нам и возвращаться в родные края. Могли прозябать на старом месте, кормились бы — и ладно, — откликнулся тот, кого назвали поповичем. Совета передохнуть, однако, не отверг. — Будь по-твоему. Остановимся, пусть кони переведут дух перед дальней дорогой.

Путники спешились и по извилистой лесной тропе довели коней до излучины ручья. Сняли поклажу — седельные сумы, луки, боевые топоры, сложили рядком на прошлогодней траве. Подрагивавших от предрассветного озноба лошадей завели в ольшаник, сами же присели, положив оружие, чтобы было под рукой. Всякого разбойного люда, готового напасть на путника, развелось повсеместно великое множество, а в чистом поле, близ чужих границ, встречался он и того чаще. Не от хорошей жизни торговые гости, ближние и дальние, пускались нынче в путь только под защитой своих дружин. Хотя и платили князьям, правителям замков и крепостей немалые деньги и немало отдавали товаров за то, что князья и правители сулили купцам свободный и безопасный путь.

— Чуете — на опушке ветерком повеяло. Светает. Скоро солнце взойдет. — Старший из путников вытащил из-за пазухи пучок сухих кореньев, стал жевать.

Трое сидели лицом на восток. Небо уже зарумянилось, и можно было хорошо разглядеть их.

Дружинниками, доподлинными воинами русских или литовских знатных людей, или просто искателями удачи их, пожалуй, назвать было нельзя. Не походили они ни на охотников, ни на людей из торговой охраны. Не было у них нагрудников и щитов, без которых не обходятся дружинные люди, — ни железных наколенников, налокотников, поножей, ни широких поясов под мечи, палицы да секиры. Но все же под плащами поблескивали кольчужные рубахи, позванивавшие при резком движении, а на головах были рысьи шапки с нашитыми на них медными бляшками — снаряжение свободных людей и воинов. На боку у каждого висел длинный нож в ножнах, ноги были обуты в сыромятные сапоги с колючими шпорами.

Кто они? Гонцы или лазутчики знатного человека, высокого церковника, богатого купца?

Может быть, один из них — везущий грамоту посланец, а двое других — его спутники и телохранители? Отправляясь из одного края или замка в другой, человеку негоже выезжать в одиночку. Человеку не дано ни медвежьей силы, ни кабаньих клыков, ни рысьей ловкости, ни птичьей быстроты, а врагов у него — не перечесть. И самые опасные из них — люди. Они не позволят чужаку пройти беспрепятственно. Накинут на него пеньковую сеть или приставят нож к горлу и будут грозить расправой, пока схваченный не перестанет сопротивляться. А дальше быть ему рабом или холопом, только чудо сможет спасти его от такой судьбы.

Из троих путников тот, кого назвали Юргисом-поповичем, был не только самым видным, но и моложе прочих. Молодец в жениховской поре. Темный плащ и рысья шапка оттеняют его рыжебородое, обветренное лицо с прямым, расширяющимся книзу косом и острым взглядом.

Пайке уже стар. Белые как лен усы, кудель бороды. Иссиня-черная накидка стянута на плече узлом, а не застегнута пряжкой-сактой, как у тех двоих.

Третий, кряжистый, больше остальных похож на воина. Голову его обрамляют выгоревшие волосы и окладистая седая борода. Серый кафтан сильно потерт, накидка в одних заплатах. Глаза он держит опущенными, словно старается, отгородившись от всего мира, поглубже заглянуть в себя самого.

Но все же чувствуется, что они — дети одного рода, из союза латгальских родов. В речи их ясно слышится латгальский выговор. Но мелькают в разговоре и слова из языка кривичей, на каком говорят жители Полоцка, полочане; надо думать, путникам привелось немало пожить на Руси, меж людей русского князя. А Юргис порой вставляет в свою речь и книжные слова, какие в ходу среди служителей православной церкви.

— Кажется мне, кум Пайке жалеет про себя о дерзком замысле тайком вернуться в Герциге, — проговорил Юргис.

— Эх, други… — вздохнул старший.

— А что, правду говорит Юргис, — ответил Пайке. — Зря подались мы окольными путями в такую даль. Разумней было бы поклониться рижскому епископу и с его благословения спуститься по Даугаве на плотах.

— Оскверниться католическим крестом, признать заморских насильников правителями Герцигской земли? — ощетинился Юргис. — Так, по-твоему?

— Может, и не совсем так. Однако…

— Что — однако?

— Кто знает, святые какой церкви сидят там, на небесах…

— А кто тебе не дает поклоняться, как наши предки, матерям Земли, Дома, Того света? Кто мешает украсить жертвенники Перкона и Солнца, которым молились отцы и деды?

— Я не о том. Вот думаю: а не пересилят ли святые римской церкви чудотворцев и мучеников, чтимых кривичами?

— Чушь несешь.

— Это как сказать…

— Тогда зачем же Пайке обещался идти с Юргисом до самой Герцигской земли? — спросил кряжистый.

— Верно говорит Миклас: зачем? — подхватил Юргис.

— Да разве не устало мое сердце мыкаться на чужбине? Или я не знаю, что близок уже конец моим земным делам и пора мне присоединиться к предкам, лечь в песчаном холме подле тех, кто на том свете пашет, убирает хлеб, бортничает, ловит рыбу…

— Только потому, значит?

— А чего еще желать дожившему до седин в этой жизни, которую так перевернула Мать Бедствий?

— Вот, значит, кто перевернул: Мать Бедствий?

— А скажешь, нет? Когда мы из разоренной немчинами Герциге искали спасения в русской земле, когда вонзали ножи в стволы берез священной рощи, надрывая сердца близких, мы верили, что скоро вернемся. Немало герцигского добра было отдано князю полоцкому, чтобы кривичи защитили латгалов в трудный час. Мы надеялись вернуться с полоцкой дружиной, под крестами русских знамен и отплатить заморским насильникам. Верили: вступим в землю отцов под стягом святого Георгия, вслед за владетелем герцигским Висвалдом… Только уплыл владетель Висвалд на ладье духов…

— Неправду говоришь! — вскочил Юргис. — Никто, ни свой, ни чужой, не видел, чтобы садился Висвалд в ту ладью. А страшная весть эта пошла от тех, кто отпал от русской церкви — из замков, где знать распивает меды, братаясь с заморскими песиголовцами.

— Ладно, пускай знать братается с песиголовцами, пускай весть о смерти владетеля Висвалда пустили по свету злые языки. Однако у князя полоцкого и своих забот хватает. С той поры, как нахлынули на Киевскую Русь косоглазые со своими луками и стрелами, а княжеские дружины не смогли выстоять против них — полоцкие вотчинники да купцы зарывают свое добро в землю, уж не надеются на мечи и палицы княжеской дружины.

— Даже и в таком роду, где в чести всякий завет предков, попадаются трусы. А сколько их в том множестве родов, каким правит князь? Только не трусы спасут народ. Пусть настали для Киева тяжелые времена, пусть дрожат за свое добро полоцкие богатеи… Еще не покрыта саваном латгальская земля! Мы поднимем тех, кто остался верен земле отцов, чьи мечи и секиры не заржавели — тех, кто встанет под красное, с белым крестом, знамя Герциге. Мы развернем его, сплотим людей и призовем Висвалда, чтобы он вновь встал во главе своего воинства.

— Призывать к сражениям? Я этого не хочу.

— Не хочешь освободить землю отцов?

— Вопреки силам земли и неба?

— Пока есть кому поддерживать в народе огонек веры в его бессмертие — народ не умрет.

— Без сухого топлива нет огня.

— Верно: от сырых поленьев да осиновых чурок он тускнеет и гаснет, — кивнул Юргис. — У такого огня и собака замерзнет… Ну что ж, выходит, недолго мы с Пайке пробыли в товарищах. А потому разумнее будет нам расстаться немедля. На расстоянии крика ворона отсюда влево отходит тропа. Она ведет к Дриссе, латгальскому городку на русском берегу Даугавы. Там пристают торговые струги с верховьев реки, собираются торговые люди из Риги, Кокнесе, из Круста Пиле — Крестового замка. В Дриссе обитает немецкий монах. Он, если ему заплатить, дает позволение именем католического креста беспрепятственно спускаться по Даугаве. Плюнь через левое плечо, Пайке, и ступай прочь!

— Это как же, браты? — пискнул Пайке, словно согнанная с ветки птица.

— Так ты принесешь меньше зла герцигскому делу, чем держась с нами.

— Проваливай! — И Миклас, показав Пайке спину, направился к лошадям. — Солнце уже вышло из ночной ладьи. Нам пора.

— Самое время, — взялся за повод и Юргис. — Думаю, через, засеку переведем коней в поводу. Им легче, да и скорее будет.

— Проведем, — согласился Миклас. Перешагнул через лежавший ствол и вдруг застыл.

— Бабочка! Душа предка. Первая весенняя бабочка…

— Светлая! — отозвался Юргис. — Значит, сулит нам светлые, хорошие дни.

Лесной вывал остался далеко позади. Нахоженная когда-то зверем, а потом человеком лесная тропа заворачивала теперь в густом бору к северо-западу. Земля под густыми кронами лежала в полумраке, хотя зеленую чащобу щедро заливало светом весеннее солнце — почитаемый людьми золотой крест в небесной синеве. Всадники продвигались под неумолчный гам лесных обитателей, их тревожные, предостерегающие крики: хриплые, резкие — больших птиц, писк, щебет, свист, воркованье, щелканье — малых. Слышались то рев, то всхрап, то трубные крики зверей. Казалось — все живое, что обитало в ветвях, кустах, в подросте, у корней, громко выражало свое недовольство нарушением привычного порядка в зеленом царстве. Порой на открытом месте тропу перед всадниками перебегала стайка лисят или волчат: лисята — длинными прыжками, волчата — семеня, перекатываясь кубарем, играя, как котята. Укрывшись в чаще, сбивались гурьбой, выглядывали, чтобы подивиться на странные, раздражающе пахнущие существа, громко топающие по земле.

Всадники, чуть пригибаясь в седлах, молчали, настороженно всматриваясь и вслушиваясь, чтобы не упустить признака опасности. А пока угрозы не было, предавались воспоминаниям о прошлом и мыслям о будущем. Больше о будущем: такие мысли, словно крепко свитая веревка, связывали бывшее и пережитое с ожидаемым, с желаемым и возможным.

Уже одно то, что оба путника были давно оторваны от родной стороны и за это время родные места их не однажды подвергались набегам охочих до грабежа завоевателей, оставляющих пепелища на месте процветавших поселений, — уже одно это давало обильную пищу и сомнениям, и раздумьям.

Миклас попал в полоцкую землю вместе с ницгальским вотчинником Ницином. Бежали от немцев и своры их прихлебателей, что налетали на поселения латгалов, хватали и уводили пахарей, охотников, бортников, преследовали латгальских вотчинников, собиравших дань князю полоцкому зерном, воском, пушниной, железным товаром, тканями и украшениями — дань за обещанную князем и православной церковью защиту от набегов близких и далеких злодеев.

Впервые на Ерсикскую землю тевтоны пришли с дарами и угощениями и принесли весть, что их католический епископ Мейнхард получил разрешение благородного и славного князя полоцкого проповедовать на побережье Даугавы учение Христа-спасителя и милосердие пресвятой девы. Лицемеря и не скупясь на посулы, монахи, словно спутанные куры, разбрелись по ерсикским селениям, обходя православные молельные дома. Распевали непонятные тягучие песни, пугали небесными знамениями, грозившими якобы здешнему люду божьими карами, если не обратятся жители в истинную веру Христову. Однако взамен не обретали ничего иного, кроме скромных угощений и пожеланий доброго пути. Так что вскоре пришлось миссионерам римской церкви взять ноги в руки и убираться подобру-поздорову, ибо князь полоцкий, разгневавшись, собрал дружины — свою, ерсикского Висвалда и литовскую — для похода на тевтонское гнездо в устье Даугавы. Поход, однако, не состоялся: князь смоленский повздорил с литвинами. Висвалд в одиночку не стал затевать большой брани. После этого чужаки осмелели, и вскоре кокнесскому князю Вячко пришлось покинута свои владения и искать прибежища во Пскове, а потом — следующей осенью — рижские крестоносцы нежданно вторглись в ереикские земли и дотла сожгли город Ерсику — самый крупный на Даугаве. При этом захватили в плен жену Висвалда, дочь кунигайта литовского, и заставили владетеля заключить ленный договор с рижским епископом Альбертом. Прошло время и тевтоны повторили нападение на Ерсику и окрестные замки, городки и поселения, все наглее разоряя земли латгалов. Тогда-то вотчинник Ницин со своей дружиной и пустился в Полоцк — и Миклас с ними, лелея надежду вскоре возвратиться в родные края.

Однако летний зной сменился, зимними вьюгами, потом снова пришла пора теплых летних дождей, а путь на родину для нициновского дружинника Микласа по-прежнему оставался закрытым, словно засекой. Ницин завел дела с полоцкими купцами, Миклас же определился на службу к монастырской братии. Там и встретился он с монастырским переписчиком книг Юргисом. Сдружились. И вот весной Юргис дал ему серебряных и медных денег, чтобы купить коней и оружие.