Читаем Опасное соседство онлайн бесплатно

Боль начиналась, если нечаянно заденешь изуродованную правую руку, и вместе с болью приходили воспоминания. Иногда их сопровождали звуки, похожие на щелканье садовых ножниц — инструмента, с которым он больше управляться не мог, — или на клацанье собачьих зубов, когда пес прыгает, чтобы достать палку. Пасть акулы тогда промелькнула совсем рядом с его головой, и, пропарывая ему ладонь зубами, хищница тоже издала подобный негромкий звук, похожий на щелчок затвора хорошо смазанного дробовика; зубы акулы, утонув в его плоти, разорвали ее одним быстрым и удивительно точным движением — ни один механизм не сумел бы так, — и голова ее пронеслась так близко, что даже содрала ему кожу на скуле. Акула взлетела тогда над водой, точно стартовавшая ракета, и ударилась о задранную корму лодки, подняв фонтан брызг, а когда она шлепнулась плашмя у самой его груди, он успел выбросить вперед правую руку, чтобы как-то защитить себя. Острорылая акула, «Джек-прыгун», мако, голубой пойнтер, кусака — как ее ни называй, словно темно-голубая торпеда в два с половиной метра длиной легко отшвырнула Джеймса Ривера ударом хвоста и исчезла в лиловой глубине океана. Потом говорили, что ему повезло, однако же весь обратный путь до двух мысов-близнецов, стерегущих вход в залив Книсны, он с тоской думал о том, что видит океан в последний раз и настоящим рыбаком ему больше не быть. Голова у него кружилась от потери крови, он баюкал промокший окровавленный сверток — свою израненную руку — и смотрел, как атлантические олуши то взлетают, то вновь садятся на воду вокруг лодки, прочерчивая пенные следы, как мелькают желтоперые тунцы под килем, и даже в эти моменты его не оставляла мечта о крепкой удочке и любимом поплавке с воланом из желтых перьев, скачущем по белому буруну за кормой моторки. И в который раз, задохнувшись от боли, не имевшей никакого отношения к истерзанной руке, он все пытался убедить себя, что никогда больше ему не придется ощутить знакомое подергиванье удочки и услышать, как шипит леса в катушке спиннинга, когда выходишь на простор открытого моря.

Что ж, по крайней мере улов у них тогда был немалый — больше тридцати штук горбылей-холо, каждый килограммов по пятнадцать, не меньше. Однако цена этого улова для него оказалась слишком высока. Его правая ладонь была рассечена наискось от основания указательного пальца до запястья самым мощным и острым ножом, какой сумела создать природа за миллионы лет своего развития.

Ожидая скорой помощи и все еще не ощущая в руке особой боли, он с огромным удовлетворением смотрел, как выгружают улов. Серебристо-бронзовые рыбины, каждая больше полутора метров длиной, поблескивали на солнце чешуей, хотя опаловые краски, столь характерные для всех горбылевых, когда рыба бьется на крючке и выскакивает из воды, а рыбаки вручную вытаскивают ее на борт, уже погасли; сиреневые, лиловые, розовые и голубые оттенки приобрели строгий металлический отблеск смерти, но Джеймсу пойманные горбыли казались прекрасными, идеально симметричными, как и лососи, с широкими могучими хвостами и огромными разинутыми пастями, где виднелись пожелтевшие от долгой жизни в морских глубинах зубы.

На досках пристани у ног Джеймса Ривера успела собраться лужица крови; его кровь смешивалась с рыбьей, а гора горбылей все росла. С легким головокружением, полностью поглощенный созерцанием ритмичной работы своих товарищей, он едва заметил, как чьи-то заботливые руки обняли его, приподняли и повели в машину «скорой помощи».

Затем последовали четыре дня странной и непривычной неги — он впервые вкусил больничной жизни за все свои пятьдесят девять лет, и она показалась ему совсем не такой уж неприятной, однако с довольно противным оттенком: по меркам больничного персонала он считался стариком, которому пора было строить свою жизнь иначе.

На пятый день он впервые рассмотрел то, что осталось от его руки, когда похожий на мальчишку доктор делал ему перевязку, и, хотя он старательно готовил себя к этому, вид этой заостренной «крабьей клешни» потряс его до глубины души.

— Ну, большой-то палец, по крайней мере, у вас функционирует отлично, — заметил врач, — да и от указательного кое-что осталось, так что вы сможете… да почти все сможете делать!

Они сидели в хирургическом отделении. Солнце освещало операционный стол, заливало весь кабинет золотистыми лучами. Джеймс был в чистой голубой рубашке и брюках цвета хаки, принесенных дочерью и зятем, а врач, кудрявый, светловолосый, в новом белоснежном халате, весь чистенький, казался сущим ангелочком. В горшке пышным цветом цвели гортензии, розовые и голубые, словно знаменуя вступление Джеймса в новый для него мир; они поблескивали серебром, точно елочная мишура, и покачивали своими огромными легкими шапками под дуновением теплого ветерка. Поскольку доктор и Джеймс хорошо и давно знали друг друга — в здешнем ограниченном обществе трудно совсем не сталкиваться друг с другом или, по крайней мере, не быть знакомыми хотя бы понаслышке, — беседа лилась легко и неторопливо. Джеймс подробно рассказал доктору о своей встрече с акулой, потому что и тот был заядлым рыболовом и большим любителем подводного плавания с аквалангом. Потом Джеймс пустился в воспоминания о том, как лет эдак пятьдесят назад, подростком, впервые пересек залив и вышел с отцом и другими рыбаками в открытое море на четырехвесельной клинкерной шлюпке — по двое на каждом из длинных весел. Они легко проплыли по спокойному эстуарию, поймали парочку осьминогов для наживки, а потом, когда первые волны прилива ласково лизнули бок длинной лодки, команда натянула неуклюжие, задубевшие от морской соли спасательные жилеты, добродушные шутливые разговоры смолкли и рыбаки с усилием налегли на весла, сопротивляясь сильному, пропитанному солью и запахами моря ветру с Индийского океана.

— Знаете, тогда мы обычно ловили очень крупную рыбу — горбылей-холо, трангов и натальских дагерадов; дагерады были такими огромными и круглыми, что их называли «вагонными колесами». И еще серебристых зубанов и капскую мерлузу, когда приходило холодное течение, и еще каменных зубанов, да здоровенных — только вдвоем и управишься. Теперь уж ничего этого нет, в прибрежных водах пусто!

Молодой доктор согласно кивнул. Он частенько нырял с самых дальних рифов прибрежной устричной отмели и всего несколько раз встречал дагерадов и крупных восьмилинейных парапристипом. Видел он и уловы отдыхающих «террористов», как их называл Джеймс, которые ловили в заливе со своих катеров и моторок: полкорзинки парапристипом-недомерков да несколько натальских пагелей и капских большеглазок, что, разумеется, никак не окупало денег, потраченных ими на семьдесят литров бензина для лодочного мотора.

— Эти японцы и тайванцы со своими «мадрага» — крупноячеистыми сетями для ловли тунца — уничтожают рыбу в заливе с той же скоростью, с какой траулеры подчищают запасы придонных обитателей, — сказал Джеймс. — А проклятущие «террористы» на моторках подбирают остатки у рифов. Если правительство хочет хоть как-то сохранить рыбье поголовье — рифовых рыб и придонных горбылей-холо и трангов, — следует просто запретить на несколько лет ловить рыбу с моторок кому попало, а там посмотрим.

— Так, может, и вам самое время расстаться с рыбной ловлей? — улыбаясь, спросил доктор.

Джеймс только пожал плечами:

— Знаете, это ведь как отрава — в кровь проникло!

— Ну что ж, я вам вот что скажу: если бы все мои пациенты были такими ловкими и сильными, как вы, я бы, пожалуй, без работы остался. Приходите-ка через неделю, посмотрим ваши швы.

…Ялик чуть покачивался на волне, удерживаемый якорем; здесь, на креветочной отмели, где глубина была около метра, Джеймс Ривер уже успел поймать двух пестрых ворчунов, каждый с руку длиной, и мог быть вполне собой доволен. Приятно было и то, что он рыбачит один и вполне управляется и с мотором, и с якорной цепью, хотя все-таки умудрился поранить руку катушкой спиннинга. Да и такая знакомая операция насаживания креветки на крючок, обычно проделываемая им чуть ли не с хирургической точностью — чтобы острие прошло сквозь всю мясистую часть от хвоста до головы, — стала для него вдруг невероятно сложной. Бесконечные неудачные попытки привели к тому, что он поранил культю указательного пальца, и теперь под пластырем упорно расплывалось, темнея, кровавое пятно. Зять Джеймса приладил ему на транец шлюпки металлическую скобу с кольцом, чтобы удобнее было управлять кормовым веслом, и ему очень нравилось, стоя на корме, спиной к движению, сильными взмахами здоровой левой руки посылать лодку вперед. Это было старинное искусство, казавшееся замшелым пережитком тем, кто плавал по заливу на современных судах. Впрочем, и Джеймсу управление их быстроходными, летящими по воде катерами казалось удивительным мастерством. Однако же просто веслами он нормально грести уже не мог и, лишь вспомнив об этом, сразу мрачнел: неспособность грести казалась ему неким символом полученного увечья.

Еще до того, как по мере приближения вечера постепенно перестали быть видны норки креветок в песчаном дне под лодкой, ясно различимые днем сквозь прозрачную как стекло воду, Джеймс стал собираться домой; он понимал, что ему еще рано рисковать и оставаться в море одному на ночь. Подняв легкую удочку, он заметил, как согнулся ее конец, и почувствовал трепет пойманной рыбы; ощутив знакомое возбуждение, он стал ждать, пока ворчун или белый каменный зубан, как всегда, попытаются уйти на глубину. Впрочем, вряд ли это они, скорее это будет небольшой речной тупорыл. Однако, вращая колесико спиннинга, он передумал: все-таки больше похоже на морского петуха или даже на маленького горбыля-холо — рыба вела себя спокойно, не дергалась понапрасну, в отличие от суетливого и вездесущего тупорыла, так хорошо ему знакомого. Пусть даже рыба будет невелика, один лишь ее вид, ее опалово-серебристая чешуя способны вызвать у него довольную улыбку — ведь любая, даже самая миниатюрная копия тех огромных сверкающих рыбин, которых он ловил в открытом море всего месяц назад, — это своего рода символ, полный глубокого смысла, который пока что ему полностью недоступен; возможно, это означает, что здоровье эстуария несколько восстановилось, а также то, что его, Джеймса, связь с морем отнюдь не оборвалась, потому что он чувствует, что и большого горбыля все еще можно поймать в тихих глубинах залива и даже довольно близко от берега, где соленый морской прибой встречается с черной, пахнущей лесом речной водой. Джеймс, поколебавшись немного, сунул искалеченную руку в воду и осторожно поднял рыбу на борт; потом срезал зубец крючка, застрявший у нее в нижней губе, и некоторое время с нежностью держал горбыля в руках, восхищаясь и думая, как такое маленькое существо, всего-то раза в два длиннее его здоровой ладони, в один прекрасный день достигнет полных двух метров в длину и семидесяти с лишним килограммов веса. «Интересно, — подумал он, — как долго проживет эта рыба? Наверное, лет пятнадцать, а может, и больше. Что с ней приключится за эти годы? Удастся ли ей прожить их до конца, в вечных скитаниях по темным загадочным глубинам подводного мира?» И, неожиданно для самого себя, повинуясь странному порыву, Джеймс положил рыбу на деревянный планшир и перочинным ножом сделал у нее на хвосте зарубку в виде буквы «V», в самом основании нижнего плавника. Потом он отпустил рыбку, и та в мгновение ока исчезла из виду, настолько сливалась окраска ее темной спины с цветом воды; и для полувзрослого луфаря, проплывавшего в этот миг над самым песчаным дном, она тоже видна не была: серебристо-белое ее брюшко казалось луфарю всего лишь сероватым отблеском позднего солнца или рябью на поверхности воды, поднятой ветром, прилетевшим из другого, верхнего и светлого мира.

Некоторое время Джеймс сидел неподвижно, глядя, как серебристо-свинцовые тона сменяют бронзу и золото дневных красок, прислушиваясь к крикам кроншнепов и куликов-сорок, совершавших акробатические кульбиты в воздухе, а гораздо выше кормораны уже плыли в небесах, медленно взмахивая крыльями, к берегу, по домам. Итак, он загадал пятнадцать лет? Что ж, достаточно долгий и спорный срок — как для него самого, так и для маленького горбыля. Он задумчиво раскурил трубку, однако эти мысли не вызвали грусти, мало того, глаза Джеймса весело поблескивали, словно он и рыба втайне ото всех заключили договор о дружбе и сотрудничестве.