Читаем В жизни и спорте онлайн бесплатно

Яков Григорьевич Куценко,

заслуженный мастер спорта,

заслуженный тренер СССР

В жизни и в спорте

Предисловие

Читатель согласится со мной, что, просматривая названия книг, он, как правило,

выбирает интересные для себя темы и знакомится с их содержанием. Хочу напомнить: в

литературе, равно как и в искусстве, главное — это не "что", а кто. Зная эту истину, я

прежде всего хочу рассказать об авторе книги "В жизни и в спорте". Яков Григорьевич

Куценко, несомненно, принадлежит к числу тех людей, которые пишут содержательно,

поучительно и интересно.

Мы познакомились с ним ещё в 1937 году на приёме в Париже в саду советского

посольства. Передо мной был яркий и интересный собеседник. Именно с того дня я стал

внимательно следить за выступлениями Куценко на тяжелоатлетических

соревнованиях. В нём мне импонировало всё: и красивая могучая фигура, и сдержанная

манера поведения на помосте, и необыкновенное умение сосредоточиться в нужный

момент. Перед штангой он — весь внимание. Он весь в желании "взять" вес во чтобы то

ни стало. Им руководит лишь одна могучая непреодолимая воля — держать!

"Держать!" — это слово непроизвольно вырывается у болельщиков. Вот где

учиться умению сосредоточиться, умению сказать себе: "Взять!" Картина волнующая

до предела. Это Куценко-атлет.

На Олимпийских играх 1960 года в Риме Куценко был старшим тренером сборной

команды СССР. В ту пору я на правах президента Федерации тяжёлой атлетики СССР

наблюдал за предолимпийской подготовкой тяжелоатлетов. Успешное выступление

советской команды, как мне кажется, было во многом предопределено умелой работой

Якова Григорьевича Куценко. Его настроение, всегда оптимистичное, ободряющее,

вселяло в его воспитанников веру в победу. Яков Григорьевич давал возможность

каждому проявить свою инициативу, индивидуальность. У него не было и намёка на

трафарет в методике тренировки. Занятия проходили в атмосфере взаимопонимания,

глубокой заинтересованности, правильной настроенности.

Больше всего мы волновались за выступление в полулёгком весе нашего спортсмена

Минаева, который выступал первым. "Ты не волнуйся, — напутствовал его Куценко, —

мы не ждём от тебя ничего сверхъестественного. Работай уверенно. В спорте, сам

знаешь, всё бывает. А мы с тобой учтём все промахи соперника".

Старший тренер и в самом деде оказался прав. Американец Бёргер был явно

сильнее. Но в рывке в первом подходе он уронил штангу за спину, а во втором

перестарался и послал её больше, чем нужно вперёд, и опять уронил. И только в

последнем, третьем, подходе ему удалось взять первоначальный вес.

Минаев стал олимпийским чемпионом.

Дальше пошло совсем хорошо: все выступавшие участники нашей команды

использовали свою максимальную возможность в трёх подходах.

Американцы, доминировавшие прежде в поднятии штанги, впервые потерпели

полное поражение. Юрий Власов побил рекорд американского "сверхчеловека" Пауля

Андерсона с таким преимуществом, что тот только и мог произнести: "Ну, это

слишком много!"

Дисциплина, сплочённость, воля к победе — вот что было характерно для сборной

СССР 1960 года по тяжёлой атлетике. И в этом, повторяю, я вижу огромную заслугу её

старшего тренера Якова Григорьевича Куценко.

Яков Куценко не только обаятельный человек, прекрасный семьянин, но и пример

стойкости и величайшего мужества. Прикованный к постели тяжёлым недугом, он

продолжает делиться с нами своим опытом, знаниями, впечатлениями, он полон

оптимизма и бодрости. Вот это самое ценное в его "железной игре", — правда, теперь

уже в жизни, а не на помосте.

Я не буду знакомить читателя с содержанием книги, в ней автор сам написал о

людях, сильных духом и телом.

М.М.Громов

Герой Советского Союза,

генерал-полковник, профессор,

почётный президент Федерации тяжёлой атлетики,

заслуженный мастер спорта,

чемпион СССР 1923 года в тяжёлом весе

От автора

Я отдал спорту почти всю свою жизнь. Почти всю свою жизнь я провёл среди

красивых и сильных людей, которые удивляли мир своими физическими возможностями.

За свою жизнь я поднял около 20 миллионов килограммов, провёл в

тяжелоатлетических залах разных городов мира 3000 дней; и всё это может вызвать

иронические улыбки умных и рассудительных людей. Быть может, справедливые улыбки.

Однажды вдруг спрашиваешь себя: а стоило ли? Всё ли было верно или так только

казалось?

Я не могу обижаться на свою жизнь. У меня никогда не было точного

"рассудочного" плана, но события увлекали меня именно туда, куда я хотел. И чем больше

я узнавал о жизни и спорте, который фактически стал моей жизнью, тем больше

убеждался, что многое становится для меня ещё более таинственным.

В бурном потоке спортивных событий прошлое постепенно уходит в забвенье.

Новые килограммы, секунды, метры покоряют любителей спорта.

Больше половины жизни я отдал тяжёлой атлетике. Больше 30 лет постоянных

усилий, нервов — сначала из-за себя, потом из-за своих учеников.

"Трудно писать о себе без тщеславия", — заметил английский философ Юм.

Наверное, это почти невозможно. Если человек берёт карандаш и чистый лист бумаги,

чтобы рассказать о себе, он уверен, что его жизнь будет интересна и поучительна для

других. Иначе он и не стал бы писать.

58 всесоюзных рекордов, 10 мировых, 14-летний "стаж" звания чемпиона СССР,

около 20 стран, где мне пришлось побывать, неоднократные победы команды штангистов

Советского Союза, тренером которой был и я — наверное, это даёт мне некоторое право

взяться за перо.

Эта книга о людях сильных и слабых, о тех, кто участвовал в "большой железной

игре" за последнюю треть века; эта книга о далёких городах и странах, где я был.

Глава 1

Как всё начиналось

"В детстве он был слабым и хилым", — так часто начинают очерки о спортсменах.

Этот приём, иногда не соответствующий правде, стал почти традиционным. Но что

поделаешь, если я действительно родился безнадёжно слабым?

Я был в семье тринадцатым. Мой дед, человек набожный и суеверный, почему-то

считал это число счастливым. На свет я появлялся очень трудно. Мать после этого всё

время болела и меня выходили соседи.

У каждого человека сохранились самые первые детские воспоминания: гроза,

игрушка, снег, небо... Первое, что мне запомнилось — это пожар, стрельба, бегущие люди

и котельная: большое чёрное чудовище с горящим глазом. Возле него тихо и смирно, как

дети, сидели испуганные люди. На их лица падало багровое отражение горящего в топке

угля. Приносили и уносили раненых.

Так прошло несколько дней. Потом я заболел тифом. Когда жар наконец прошёл,

мой дед взял меня на руки. Я осторожно потрогал его белую библейскую бороду. "Гляди-

ка, выжил заморыш... Теперь сто лет жить будешь".

Первые послевоенные революционные годы были периодом, когда новое, ранее

неслыханное, что входило в жизнь народа, существовало наряду со старым, тяжёлым

наследием прошлого.

Киев терроризировали белогвардейские банды, немцы, петлюровцы. Потом налёты

прекратились. В один из дней возле города появились кочующие цыгане с шатрами и

повозками. Они меняли, ворожили, плясали и пели под гитару перед уставшими,

измученными людьми.

Как-то раз моя мать бинтовала ногу цыганке, которую укусила лошадь. Я с

интересом рассматривал её серьги, кольца, потрогал её браслеты — они тихо позванивали.

Вдруг, взяв мою руку и пристально взглянув на мать, цыганка быстро сказала: "Ты

будешь богата, твой сын будет богат — знаменитым артистом станет". Уставшей

многодетной матери, конечно, понравилось такое предсказание.

Только вечером мы заметили, что часы "Павел Буре" — гордость нашего семейства

— исчезли. Но всё равно, уже много лет спустя, когда я стал чемпионом, мы с матерью

всегда вспоминали о цыганке с улыбкой.

Я провёл в Киеве всю жизнь, но он не стал для меня привычным и неинтересным. Я

и сейчас отношусь к нему с каким-то восхищённым удивлением, как в детстве. Быть

может, это потому, что я очень часто расставался с Киевом. Но теперь мне иногда

кажется, что тогда я понимал красоту этого города, его природу больше, чем сейчас.

Красота... Когда я познакомился с моим первым учителем — художником-

самоучкой Павлом Кротенко, казалось, я почти понял, что это такое. Он рисовал картинки

для базара: хатки с вербами, девушек и парней в украинских костюмах, белые замки у

зелёных озёр. Мне всё это представлялось прекрасным.

Красота... Смысл этого слова беспокоил меня всю жизнь.

Тогда все достижения человечества в живописи воплотились для меня в картинках

Кротенко. И когда он предложил мне раскрашивать бумажные цветы, чтобы как-то

помочь семье, они были для меня самыми замечательными на свете.

Прекрасной казалась мне и моя первая картина, которую я почему-то назвал "Дом

ненависти": красивый дом, окружённый причудливыми деревьями, мужчина в халате и

чёрной маске. Теперь трудно вспомнить, какие ассоциации будили во мне эти образы.

Моё увлечение рисованием становилось всё серьёзнее. Было время, когда я

окончательно решил, что стану художником, но говорить об этом не отваживался даже

дома. Часто ещё до рассвета я тихонько выходил из дому с фанерным ящиком за спиной и

шёл к Зверинцу.

Когда-то давно здесь водились дикие звери, и киевская знать охотилась в этих

местах. Накануне первой мировой войны Зверинцем заинтересовалась пресса. Здесь

обнаружили пещеры, каменные плиты с надписями.

Но меня интересовало иное: крутые днепровские склоны, влажная от росы трава,

река в предрассветной дымке, спокойная и могучая. Вот-вот взойдёт солнце. Вначале

розовым блеском вспыхивал горизонт, и первые лучи солнца преображали всё вокруг:

нежное сияние прикасалось к воде, золотило песок, изумрудом струилось по зелёным

лугам. Неповторимое мгновение! Как хотелось воспроизвести его... Я щедро наносил

краски на полотно, но всякий раз разочаровывался — нет, не то.

В начале весны пейзажи получались у меня лучше: паводок, раскованная река,

холодная и уверенная в своей силе, потемневшие остатки льда... Всё же летние рассветы

привлекали меня больше, несмотря на "творческие неудачи". Привлекали неповторимой

утренней свежестью, радостным чувством того, что я живу в этом прекрасном мире. Здесь

меня находил двоюродный брат Сашко Горпенко — быстрый, отчаянно храбрый парень.

Он звал меня на Сапёрное поле, к пороховым складам — искать снаряды.

С Сапёрным полем, где находилась бойня, были связаны романтические истории о

киевских мясниках — обладателях богатырской силы, способных сбить быка на землю

одним ударом. Отец охотно рассказывал о них, а случалось, что в наш дом наведывались и

сами герои этих рассказов.

Помню, с каким восхищением мы смотрели на коренастую фигуру мясника

Слуцкого. Говорили, что он мог поднять на спину грузовую машину. Когда в Киев

приезжали цирковые атлеты, Слуцкий в старом борцовском трико, обвешанный медалями

за победы, выходил на ковёр бороться со всеми гастролёрами. Мой брат Григорий был в

восторге от силача, хотя, по-моему, уже тогда не уступал ему в силе. Я откровенно

завидовал силе Слуцкого, но в то же время не разделял восторженности брата. Тяжёлые

бицепсы мясника, его квадратная, малоподвижная, несгибающаяся фигура — всё это

выглядело непривлекательно.

Время было тяжёлое, буйное. Разгульная Барановка — район, где мы жили, —

поджидала парней с Байковой горы. Это были отчаянные и сильные парни. А главное, они

казались мне красивыми в своей бесшабашной удали, силе и смелости. После удачной

драки, а порой и поножовщины "барановцы" возвращались пьяные. Неслась ругань. Люди