Читаем Клуб любителей фантастики 1963-64 онлайн бесплатно

Техника — молодёжи № 1, 1963

Рис. Ю. Случевского

Научно-фантастический рассказ

ТРЕТЬЯ НАЦИОНАЛЬНАЯ ПРЕМИЯ

Это был шар розоватого цвета. Из шара торчали голубые рычаги конечностей.

Суровцев обошел вокруг монтировочного кронштейна, ткнул пальцем в цилиндрическую башенку сбоку шара.

— А это что?

— Зрение и слух, — сказал Лалаянц.

— Н-да… — Суровцев поглядел по очереди на всех троих. — И как же вы его назвали?

— Официально называется «экспериментальная белковоэлектронная»…

— Стоп, стоп! Что вы со мной, как с ревизором, разговариваете? При чем здесь официально?

— Знаете, что я вам скажу. — Тойво шагнул вперед и доверительно нагнулся к уху Суровцева. — Мы, конечно, не знаем, зачем вы приехали. Но я вам скажу — не ждите здесь хороших названий: меня затирают. Наш начальник Лалаянц меня затирает. «Папа», ты меня затираешь?

Лалаянц стоял, прислонившись к косяку двери, усмехался в усы. Со своей блестящей лысинкой, черным бордюрчиком волос и мягкой усмешкой, он выглядел сейчас пожилым человеком, под стать Суровцеву.

— Я предлагал назвать это — Маня, — сказал Тойво. — Не понравилось! Вячик Савченко предложил — Федя. Тоже отвергли. Слушайте, такое круглое, светлое, с ручками, конечно, Маня! Тогда я встал и сказал: «Пусть будет Гераклом».

— Ну, и?.. — Суровцев поглядел на Лалаянца.

— Ну, а что, — усмехнулся тот, — так и зовем: «Геракл». Хоть какой-то смысл есть.

— Значит, ему предстоят подвиги? Сколько их там всего числится за Гераклом?

— Подвигов не будет, — сухо сказал Лалаянц. — Будет рядовое рабочее испытание. Завтра.

В монтажной, большой, без окон комнате, холодно горели светильники. Воздух отливал денатуратной голубизной и казался синтетическим. Лица у всех были неестественно белые, с синеватыми мазками губ. Светлый шар с повисшими конечностями светился легким мерцанием и выглядел более живым, чем стоящие рядом люди.

Савченко обошел его и присвистнул. На боку шара почти во все полушарие была нарисована рожица. Черные брови и загогулина носа, синие кружочки глаз с толстыми ресницами, красный, полумесяцем, улыбающийся рот. Выражение у рожицы было глуповато-радостное.

— Точка, точка, запятая… — сказал Тойво и хихикнул. Суровцев поглядел и тоже улыбнулся. Лалаянц нахмурился, на его большом с залысинами лбу морщины вспухли, как штормовые барашки.

Тойво поднял руки.

— Чесслово, не я!..

— Сотри это, — сказал Лалаянц.

— Гуашь. — Суровцев колупнул пальцем крылатую бровь. — Слушайте, бросьте, ей-богу! Чудная морда!

В коридоре шумели у приоткрытой двери лаборанты. Лалаянц не пустил их в монтажную: не хотел делать из испытания спектакль, Лалаянц погрозил лаборантам, потер лысинку ладонью и усмехнулся.

— Вот черти!.. Ладно, начнем.

Он взял в руки красную коробочку и нажал клавиш. Радиосигнал проник через стенку шара и включил там, внутри, аккумуляторы. Ничего не произошло, шар остался неподвижным.

— Ты слышишь меня, Геракл? — спросил Лалаянц.

В коридоре мгновенно смолк шум, и в тишине монтажной густой голос произнес: — Да.

— Тебе надо сойти с кронштейна на пол. Сделай это.

Синеватые блестящие конечности с вздутиями шарниров пришли в движение, шар шевельнулся, наклоняя башенку вправо и влево, как бы осматриваясь. Затем быстрыми, почти неуловимыми движениями, перехватываясь за перекладины кронштейна, скользнул вниз и замер на трех своих нелепых ногах. Верхний край шара был на уровне плеч Лалаянца. Лалаянц пошел к двери на террасу, а за ним мягко и легко двигался Геракл.

Лалаянц сел в кресло посреди террасы. Геракл встал перед ним, опустив руки и не шевелясь.

— Я буду задавать вопросы, Геракл. Ты будешь отвечать.

— Я понял, — сказал Геракл.

— Сложи 248 и 514, потом вычти из результата 817.

Геракл молчал.

— Почему ты не отвечаешь? — тихим напряженным голосом спросил Лалаянц.

Тойво подался вперед. У Савченко приоткрылся рот.

— Вопроса не было, — сказал Геракл.

Лалаянц откинулся назад, вытер шею платком и, оглянувшись, смущенно усмехнулся. Потом спросил:

— Сколько получилось после вычитания?

— Минус 55.

Потом Лалаянц задавал еще разные вопросы — по географии, истории, потом Геракл писал под диктовку. И странно было видеть его голубоватые, без суставов пальцы, держащие карандаш. Отвечал Геракл быстро, четко, сухо.

— Каким образом он все это умеет? — спросил Суровцев.

— У него небелковый «мозжечок», полупроводниковый, и все проводящие двигательные пути в конечностях тоже электронные, — сказал Савченко. — Ну, мы сначала долго тренировали их — ходьбу, разные движения рук, еще когда белковые части мозга не были смонтированы.

— Вячик, так сказать, вырабатывал условные рефлексы у шасси, — сказал Тойво. — А в блок памяти — есть там такой, тоже небелковый — заложили знания языка, математики, истории, географии. Элементарные…

Лелеянц тем временем выкатил из угла террасы тумбочку в белом кожухе с клавиатурой и пультом.

— Это что? — спросил Суровцев.

— Квантовый вычислитель, — сказал Тойво.

— Геракл! — Лалаяиц положил на столик перед Гераклом желтую карточку. — Прочти эту задачу и реши ее. Ответ напишешь здесь, на листе бумаги.

Он отошел к вычислителю и вложил в него перфоленту.

— Это что? — спросил Геракл с такой же интонацией, как и Суровцев.

Суровцев хмыкнул, у него покраснели уши. Лалаянц помедлил с ответом.

— Это машина… Она умеет решать задачи. Она будет решать одновременно с тобой.

Вычислитель решил задачу за семнадцать секунд. Геракл с карточкой в руках оставался неподвижным более двенадцати минут и только потом написал ответ.

— Мы не стремимся к точности, — сказал Лалаянц, — Пока надо просто посмотреть, как все это работает по сравнению с обычными машинами. У нас локальная задача: проверить возможность применения живых синтетических белковых блоков в комплексе с квантовыми и полупроводниковыми.

— «Папа», — сказал Савченко, — ты говоришь, как Геракл.

— Но тот лаконичней. — Тойво потянул Лалаянца за рукав: всем не терпелось увидеть ответ.

Ответ был правильный. Лалаянц победоносно посмотрел на Суровцева.

— Задачка была на уровне третьего курса математического вуза. А у Геракла среднее образование. Представляете! Геракл, напиши, как ты искал ответ. Только главные формулы.

Когда Геракл исписал несколько листов, Лалаянц подчеркнул одну из формул.

— Ты не знаешь этой формулы.

— Она существует, — сказал Геракл.

— Но ты ее не знаешь. Покажи, как нашел ее.

Геракл исписал еще лист, несколько строчек остались пустыми.

— Здесь не могу написать.

— Все! Молодец! — Лалаянц схватил лист и взмахнул им. — Нет, вы понимаете? Вы понимаете?! Леонид Сергеевич, вы заметили? Это же… Он придумал — понимаете, придумал! — дифференциальное исчисление! А написать не может!

— Высшая математика создана за десять минут! — крикнул Савченко.

— Тихо, граждане! — Тойво кивнул в сторону Геракла. — Дайте человеку отдохнуть.

За обедом Суровцев сказал:

— Вот что, товарищи. Я понимаю: одним этим испытанием вы не ограничитесь. Экспериментировать вам разрешено пока только с узкоматематическим мышлением. Остальное — табу. Но вы табу нарушили. Тем важней нам вместе посмотреть, что он может, ваш Геракл. Я прошу разрешения присутствовать и на дальнейших испытаниях.

Лалаянц отложил вилку, которой исчертил перед собой всю скатерть.

— Хорошо. Оставайтесь.

После обеда Лалаянц сказал Суровцеву:

— Будем наблюдать его в разных ситуациях. Нам ведь важно узнать, создают ли наши живые белковые «детали» что-нибудь надмашинное. Сколько мы ни бились, не могли придумать хороший тест на «духовность».

Лалаянц включил Геракла и, сев напротив него, спросил:

— Чего ты хочешь?

— Хочу гармонии. Хочу стройно сочетать…

— Несколько общо, — сказал Савченко.

— Мысль правильная. Он подсказывает нам тест. Принеси-ка, Вячик, магнитофон и побольше записей.

Начали с «Рушника», любимой песни Лалаянца. Потом Слушали «Шестую» Чайковского, потом Прокофьева, Скрябина. Геракл не шевелился, молчал.

— Это гармонично, — сказал Лалаянц. — Тебе нравится?

— Нравиться — быть по вкусу, — заявил Геракл, — располагать к себе. Вкус — это чувство, понимание изящного. Чувство — это способность воспринимать внешние воздействия. Я воспринимаю звук — значит он по вкусу, значит он нравится.

— Педагогическая академия сработала, — грустно сказал Тойво.

Он включил перемотку магнитофона, и визгливые, оборванные звуки наполнили террасу. У Геракла зашевелились пальцы. Руки начали медленно сгибаться и разгибаться.

— Ты хочешь слушать это? — быстро спросил Лалаянц.

Геракл молчал и был опять неподвижен. Все переглянулись.

Срочно записали в механической мастерской самый резкий звук, какой смогли получить, — визг фрезы, неплотно прижатой к тонкому стальному листу. На террасе пустили запись через усилитель. Звук вибрировал; казалось, сам воздух уплотнился и бьется, прогибается, натянутый до предела, готовый со звонким треском разорваться на упругие звенящие куски. Геракл быстро зашевелил пальцами и двинулся вдоль стен террасы, словно поплыл над полом, плавно убыстряя движение. Он прошел вдоль всех окон и скользнул в открытую дверь на поляну, огороженную редкими высокими елями.

— Камеру! — опомнился Лалаянц.

Савченко сбегал за киноаппаратом, а Геракл в это время уже танцевал на поляне. Над густой травой все быстрей и быстрей летал розоватый шар с намалеванной на нем ухмыляющейся рожей. Синеватые суставчатые конечности невообразимо изящно двигались вокруг шара, проносили его над неровностями и камнями легко и идеально ровно, словно шар летел в мощной струе воздуха. Над поляной бился визгливый звук, он разносился по ущелью, достигая озера, и отдавался назад от дальнего отвесного его берега.

Лалаянц, побледнев, следил за Гераклом сузившимися глазами.

Звук оборвался, и тишина наступила внезапно, как взрыв. Геракл взвился над поляной, раскинув руки. Мелькнули ноги, напряженно вытянутые, как в прыжке у волейбольной сетки. Шар упал в траву, ноги спружинили, бросили его в сторону, и Геракл с низким глухим воем понесся к краю поляны, к красноватой испещренной лишайниками глыбе. Прежде чем бросившийся к столу Лалаянц успел схватить красную коробочку и нажать клавиш, Геракл, цепляясь срывающимися конечностями, уже лез на скалу. С треском сломался куст барбариса, и Гервкл, сверкнув безумной улыбкой, упал на камни.

— Почему это на свете существуют вечера? — спросил Тойво.

Он сидел в низком кресле, вытянув длинные ноги чуть не на середину холла.

— Завтра утром я уеду… — сказал Суровцев и отложил газету. — Ногу Гераклу ремонтировать еще долго.

— Вячик ночи напролет сидеть будет, пока не починит, — сказал Тойво.

Лалаянц пожал плечами, показывая, что уж он-то Суровцева задерживать не собирается.

— Ну чего ты, «папа», расстраиваешься? — спросил Тойво. — Подумаешь, малость покалечился! Перекинем пару белковых молекул…

— Прежде чем я уеду, — сказал Суровцев и встал, — я хочу рассказать вам кое-что о последних работах у нас в институте. Мы пока еще ничего не публиковали…

— Да? Интересно, — бесцветным голосом сказал Лалаянц. Суровцев подошел к окну, побарабанил пальцами по стеклу, сказал не оборачиваясь:

— Попытки моделировать целостный живой организм обречены на неудачу. Если хотите, выслушайте почему.

— Ну?

Суровцев вернулся к своему креслу и присел на подлокотник.

— Давно уже в разной форме высказывались предположения, что высшему этапу развития материи соответствует особая форма ее, особый вид энергии, какие-то неизвестные силы, излучения и тому подобное. Упиралось все дело в то, что никакими приборами обнаружить эту энергию, эти излучения не удавалось. Мы начали исходить из мысли, что энергия живого может обнаруживаться, улавливаться только живым же. Не буду сейчас подробно рассказывать. Скажу только, что нам удалось создать своего рода живой аппарат, знаете ли, живую клетку, улавливающую и регистрирующую «лучи жизни», если говорить языком фантастов. То есть впервые было экспериментально показано наличие чего-то такого, прежде неуловимого. Дальше — больше, ниточка была у нас а руках.

Теперь можно считать доказанным, что существует особое поле, как ядерное, как гравитационное, но более высокоорганизованное. Мы назвали его биополем. Дело представляется так, что уже простейшие единицы живого — две молекулы ДНК — обладают таким полем. Тут еще не все ясно… Поле очень своеобразное: оно как бы вмещает, аккумулирует информацию. Чем больше информации получило поле из среды, тем оно совершенней. Процесс накопления информации, совершенствование поля — и есть развитие.

Не знаю, как вам, мне стало в первый момент страшновато, когда я вдруг увидел, что такие гигантские загадки, как развитие, эволюция, жизнь, сводятся к вполне осязаемой, количественно измеримой, простой, по сути дела, субстанции.

— Ну, ну, дальше!

Суровцев улыбнулся их нетерпению и продолжал:

— Биополе не экранируется, как и гравитационное. Хотя возможно, что достаточно толстый слой живых организмов и может задержать эту энергию.

— Так если оно не экранируется, — Лалаянц вскочил и забегал по комнате, — то возможна связь биополей в пределах Галактики!

— Но-но-но!.. Спокойно. Лучше вернемся к Гераклу.

— Теперь все ясно, — сказал Тойво. — Мы, конечно, не сможем создать в нем человеческое поле.

— Теоретически, философски, — сказал Суровцев, — с Гераклом все выглядит так: человек познаваем — значит, его можно создать. Принципиально, теоретически это возможно. Но, смотрите, мы копнули поглубже, и какая глубина открылась нам с этим биополем. «Дальше в лес — больше дров», великая народная диалектика! И мы не гарантированы, что нам не откроются еще такие глубины, о которых сейчас и подумать нельзя!

Теперь о ближайших перспективах, если хотите. Применение в кибернетике живых белковых «деталей» дело перспективное. И двух десятков лет не прошло, как возникла кибернетика, а у вас уже великолепные вещи получаются. И все-таки… И все-таки машина сможет имитировать те или иные чувства, но никогда не получится у вас гармонического их сочетания. Вот в чем штука! Дело в гармонии. Прав Геракл, что хочет ее. Вы поймите, даже какой-нибудь фантастический дикарь на необитаемом острове, одичавший человек, вырванный из общества, утративший интеллект, никогда не превратится в машину. Создать белковую машину с биополем, похожим на человеческое, можно единственным путем: из яйца. Гераклы должны воспринять всю генетическую информацию из глубин поколений и пройти человеческие стадии развития, что пока возможно только биологическим путем.

Суровцев подошел к столу, выпил залпом гранатовый сок и задумчиво покрутил перед глазами стакан.

— Вот так-то…

Лалаянц стоял у окна и глядел в темноту, на неясные контуры елей и белые пятна света, упавшие на траву из окон. Тойво не донес зажигалку до сигареты и, не мигая, смотрел на огонь.