Читаем О моей жизни онлайн бесплатно

Этот перевод основывается на труде множества людей. Латинский текст книги Гвиберта впервые был опубликован домом[1] Люком д’Ашери в 1651 году, и с этого времени целая плеяда выдающихся ученых, начиная с дома Жана Мабильона, способствовала нашему пониманию книги. Гизо привлёк к повествованию Гвиберта внимание более широкой аудитории, опубликовав французский перевод в 1825 году, а в 1907 году Жорж Буржен выпустил современную редакцию латинского текста.

Англоязычные читатели познакомились с этим текстом в переводе Ч. К. Суинтон Блэнда, опубликованным издательством «Broadway Translations» в 1925 году. Тот факт, что Блэнд не пользовался работой Буржена, а основывал свой перевод на устаревшей редакции д’Ашери, доказывает замедленную, к нашей досаде, связь через Ла-Манш. Версия Блэнда имеет и другие недостатки. Рыцари у него не носят имён, «Руан» переведён как «Рим», «Фли» — как «Эли»; в переводе он допустил серьезные ошибки и создал ощущение архаичности, сохранив большую часть сбивающей с толку структуры предложений Гвиберта. И всё же, его английская версия несёт в себе силу и яркость, и его понимание латыни местами было весьма проницательным.

Первоначальный план переиздания этой работы издательством «Harper Torchbook» состоял в том, что я должен был добавить некую аннотацию (поскольку Блэнд таковой не оставил), а Майкл Александер и Эндрю К. Кимменс — подправить перевод Блэнда. Александер и Кимменс начали свою работу в 1966 году и внесли более тысячи правок. Но вскоре стало очевидным, что требуется более глубокий пересмотр, нежели тот, на который у них имелось время, и я получил по наследству весь проект. Я вернулся к оригинальному тексту, используя перевод Блэнда и исправления Александера и Кимменса, где это возможно, но корректируя и перерабатывая их настолько, насколько мне казалось нужным. В результате получился перевод, большей частью обязанный другим, но вся ответственность за ошибки в котором полностью лежит на мне.

Мабильон написал о Гвиберте, что "multa ille scripsit non inerudite, sed scabroso stilo", и большинство читателей согласны с утверждением, что по стилю его текст похож на черновик. Причина большинства наших затруднений заключается в том, что единственная полная рукопись, дошедшая до нашего времени, является копией XVII века и нуждается в серьёзной правке. Но и сам Гвиберт ответственен за неясность и запутанность своих фраз, поскольку он сам говорит нам с неуместной гордостью, что не редактировал свои писания, «но писал их сразу на бумаге в окончательном виде, из головы»[2]. Он чрезвычайно несдержан в использовании относительных местоимений, которые порой не позволяют понять, кого именно из нескольких персонажей Гвиберт имел в виду. Я не видел преимуществ в буквальном сохранении гвибертовского расплывчатого и неясного стиля и чувствовал себя вправе разбить целые предложения и заменить неясные местоимения надлежащими именами. Читатель, сожалеющий об этих изменениях, может вместо этого обратиться к латинскому тексту. Этот перевод также использует средневековую терминологию в большей степени, чем сам Гвиберт, который постарался описать свой мир классическими терминами.

Пространная аннотация д’Ашери сделала его издание, переизданное Минем[3] в Patrologia latina, изысканным образцом учености. Буржен позднее добавил полезную аннотацию и написал введение, которое обобщало сведения, накопившиеся к 1907 году, но к сожалению качество его работы не отвечало высоким стандартам серии «Collection de textes pour servir a l’etude et a l'enseignement de l’histoire», в которой вышла книга. На удивление часто даётся ошибочный перевод, неточные имена, цитаты не опознаны, а полезные рекомендации д’Ашери отвергнуты. Новое научное издание, подготовленное М. Эдмоном Рене Лабандом будет весьма кстати.

Настоящий перевод[4] является компромиссом между простым переизданием и полной качественной переработкой, на какую только может рассчитывать читатель. Без нового латинского текста, основанного на рукописях, многие затруднения вынуждены оставаться неразрешёнными. Гвиберт знал как языческих, так и христианских классиков лучше, чем Буржен или я, и хотя я сумел идентифицировать где-то на 35 аллюзий и цитат больше своего предшественника, у меня нет сомнений, что гораздо больше осталось незамеченными. Аннотация подготовлена не для ученых, но направлена на то, чтобы сделать книгу Гвиберта более понятной для рядового читателя. Я чувствовал себя вправе опустить сноски, доступные в издании Буржена и обычно давал сопроводительные комментарии только там, где сноски дополняют или отличаются от бурженовских.

Введение, содержащее попытку психологического анализа личности Гвиберта, отличается от распространённых взглядов. Следует предупредить читателя, что есть выдающиеся медиевисты, считающие данный подход весьма спорным.

За три года, что я изучал Гвиберта, я утомил своих друзей и замучил их множеством вопросов. Помощь некоторых я не могу раскрыть, но хочу выразить мою особую признательность профессорам Фредерику Амори, Джону У. Болдуину, Томасу Н. Биссону, Элизабет А.Р. Браун, Жилю Констеблю, Ллойду Дэйли, Норману Голбу, Уильяму Роучу, Элеоноре Сирл; о. Жоржу Фолье; дому Жану Леклерку; доктору Уильяму М. Ньюману; г-же Жаклин ле Браз; г-ну Дени Ларке из туристической службы Лана; г-ну Жоржу Дюма из архивного ведомства Эны. Мисс Уиллоу Робертс из «Harper & Row» начертила карту.

Я благодарен «Фонду Пенроуза Американского Философского Общества», сделавшему возможной поездку во Францию летом 1968 года, и Калифорнийскому Технологическому Институту за прочую поддержку. Ресурсы Института исследований и истории текстов значительно помогли мне в моих исследованиях.

Хотя миссис Люсиль Лосойя в итоге и повторяла излюбленное выражение Гвиберта — «Что ещё сказать?» — всё-таки она печатала и перепечатывала текст с большим энтузиазмом. Моя благословенная жена поддержала меня критическим чтением, поддержкой и пониманием.

В трёх книгах своих мемуаров Гвиберт Ножанский пишет о своем детстве, деятельности, стремлениях и мечтах, о двух монастырях, где он был монахом и аббатом, и об обширном мире вокруг него, особенно о восстании коммуны Лана в 1112 году. Среди прочих его работ — яркая история Первого Крестового похода и трактат с критикой культа святых мощей, а также серия библейских комментариев и религиозных трактатов. Своими выдающимися писаниями Гвиберт привлёк внимание историков как критик, мыслитель и наблюдатель, а некоторые за интеллектуальные качества объявили его необычным, если не «не-средневековым». Но до сих пор никто не попытался показать почему и как Гвиберт стал столь необычным человеком, несмотря даже на то, что его история жизни предоставляет удивительно глубокий взгляд на формирование средневековой личности. В качестве введения к книге Гвиберта о нём самом и о его мире, давайте взглянем на его жизнь другим взглядом, отличным от его собственного, чтобы посмотреть, можем ли мы найти некоторые объяснения его поразительным качествам.

Что же поразило современных историков как необычное в этом бенедиктинском монахе, игравшем довольно незначительную роль в свои годы и едва ли упомянутом в произведениях своих современников? Прежде всего, он был автором того, что выдающийся исследователь автобиографических произведений Георг Миш называет первой «всеобъемлющей» автобиографией на средневековой латыни[5]. За ней стоит пример «Исповеди» Августина, но средневековые авторы редко следовали примеру великого августинова труда в части самоанализа[6]. Когда Абеляр хотел написать о себе, то написал письмо (или, по крайней мере, использовал такую форму). Такие личности как Бернард Клервоский и Пётр Достопочтенный[7] известны нам столь хорошо лишь благодаря сборникам их писем. То, что Гвиберт хотел выдержать сравнение с Августином, начав свой труд со слова Confiteor[8], указывает на чрезвычайно высокие стандарты самоанализа, которые он себе установил.

Во-вторых, трактат о мощах Гвиберта, De pignoribus sanctorum[9], в котором он нападает на подозрительный зуб Спасителя, почитаемый в аббатстве Сен-Медар-де-Суассон, а в целом — на суеверия и на культ мощей, в той форме, в которой он практиковался в его время, показывает, что он, Гвиберт, отличается критическими способностями. Абель Лефран, писавший в 1896 году, был в восторге от этого трактата, который он назвал «совершенно уникальным», и от его автора, «искреннего поклонника рационализма», которого он сравнивает с Рабле, Кальвином и Вольтером. «Он был первым, кто пытался дать целостный обзор, систематичный и рациональный, вопросам культа святых и их мощей»[10]. Бернар Ландри также назвал пример Гвиберта «уникальным», а Чарльз Хаскинс сказал, что он «продемонстрировал поразительный скептицизм». Марк Блок считал, что Лефран преувеличил критический ум Гвиберта, но всё-таки называл его «довольно острым, действительно редкостным для двенадцатого столетия»[11].

Восхищение критическим умом Гвиберта основывалось также на его истории Первого Крестового похода, Gesta Dei per Francos[12]. В этой книге Гвиберт цитирует свои письменные источники, обсуждает ситауации, очевидцем которых он не был, и методично критикует достоверность (равно как и стиль) работ своих предшественников, среди прочего подвергая сомнению некоторые из чудес, о которых повествовал Фульхерий Шартрский. Бернар Моно был столь впечатлён историческим методом Гвиберта, что назвал его «самым мыслящим человеком своего столетия» и подошёл очень близко к предположению, что Гвиберт разделял ценности «сравнительной школы научной истории»[13]. Ранее к тому же заключению пришёл Лефран, сказав, что Гвиберт был «подготовлен лучше, чем кто бы то ни было в его время к озарению вечными принципами исторического критицизма»[14]. В 1965 году Жак Шоран смёл большую часть этих восхвалений, доказывая то, что Гвиберт демонстрирует опыт не критичного историка, а морализирующего библеистского экзегета[15]. Взгляд Шорана предпочтительней, но, хотя и нужно было осовременить взгляды Лефрана и Моно, по-прежнему верно то, что Гвиберт проявил необычное желание и способность спорить с другими авторами на рациональной почве.

Третий аспект его мысли, который поразил историков как необычный или опережающий свое время, это его патриотизм. «Никогда больше в двенадцатом столетии гордость того, что ты француз, не выражалась столь неистово», написал Ландри касательно пылкой защиты Франции, которую Гвиберт выразил перед архидиаконом майнцским. Вдохновляясь страстью к своему предмету, размышляя позднее о своем разговоре с архидиаконом, Гвиберт называет свой народ «благородным, мудрым, воинственным, великодушным и самым лучшим». Само их имя было хвалебным словом, так что, «ежели мы видим бретонцев, англичан или генуэзцев, ведущих себя с честью, то зовем таких людей франками»[16]. У Гвиберта был отличный нюх на национальные отличия — он был первым кто описал для нас шотландца, носящего килт и спорран[17], — и он был убежден, что Господь основал Францию для того, чтобы вести за собой весь остальной мир. Он также был первым, кто ясно и недвусмысленно написал, что французский король может лечить золотухи прикосновением рук. Он добавил, что английскому королю на это никогда не хватало смелости.[18] С патриотизмом Гвиберт сочетает ярко выраженное чувство прогресса. Участвуя в дебатах по вопросу о сравнительных достоинствах древних и современных авторов, Гвиберт подчёркивает превосходство своего времени. Карлики, сидящие на плечах гигантов — не для него; он цитирует царя Ровоама: «Мой мизинец толще чресл отца моего».[19]

Историков девятнадцатого века Гвиберт привлекал своим рационализмом, скептицизмом и прото-национализмом. В той снисходительной манере, в которой историки иногда раздают похвалы, Лефран назвал его «практически современным человеком»[20]. Но другие комментаторы отметили и тёмные стороны его характера, выраженные в его жестоких и оскорбительных обвинениях своих врагов. В Gesta Dei он заявляет, что Мухаммед проповедовал «новое разрешение на беспорядочные сношения», и рассказывает подробную историю его грешной жизни и смерти. В ходе этого он признаётся, что его источники спорны, но объясняет, что «позволительно говорить дурно о том, чья зловредность превосходит любое зло, которое можно высказать»[21]. На протяжении всей своей истории Гвиберт чрезмерно подробно останавливается на похоти и извращениях мусульман, как естественных, так и противоестественных. Он также был одним из первых антисемитских писателей, обвинявших евреев в колдовстве и чёрной магии. После пересказа гвибертовой похабной истории о монахе, совращённом Дьяволом[22], который был вызван еврейским целителем, Джошуа Трахтенберг даёт следующий комментарий в своей книге «Дьявол и евреи»: «Для того, кто хорошо знаком с поздними мнениями о ритуалах ведьм и колдунов, раннее появление “возлияний спермы” и “актов причащения спермой” (в этой части книги Гвиберта) должно вызвать чрезвычайно глубокое понимание происхождения и развития колдовства из смыслового содержания еретических практик».[23] Кроме того, Гвиберт даёт одно из наиболее ярких описаний противоестественных грехов дуалистических ересей его времён[24]. И, помимо того, что он говорит о мусульманах, евреях и еретиках, он является первоисточником для историй о половой распущенности, извращённости и жестокости тех, с кем он общался.