<p>Этимология и семантика на примере нескольких древнерусских слов</p>Г. Якобссон
Нельзя отрицать, что этимология в настоящее время занимает все меньшее место в науке о языке и в своем развитии подошла к критической точке; однако было бы слишком рано утверждать, что этимологические исследования уже сыграли свою роль[1]. Верно, что этимологическая наука, пытавшаяся найти формальную связь между исследуемым словом и его этимоном при само собой разумеющемся условии если не семантической идентичности, то во всяком случае непроблематичной семантической зависимости слова и этимона, — эта наука, считающаяся ныне классической, исчерпала себя. Этимологические исследования в этой области, напротив, игнорировали огромный материал, содержащий слова, слишком большое семантическое расхождение которых препятствовало предположению генетического родства между ними, несмотря на формальные соответствия, или не обладали достаточной компетентностью, чтобы охватить этот материал.
Если, таким образом, вполне естественно, что этимологическая наука проявляет все больший интерес к семантике, — красноречивым выражением этой новой ориентации может послужить высказывание такого классика этимологии, как Фасмер, относительно его «Русского этимологического словаря»: «Hätte ich die Arbeit von neuem zu beginnen, dann würde ich… der semasiologischen Seite grössere Beachtung schenken»[2], — то нельзя закрывать глаза и на тот факт, что и семантически направленная этимологическая наука находится в тяжелом положении. Стремление к объективному описанию явлений, характеризующее многие разделы современной лингвистики и покоящееся в конце концов на представлении о языковых явлениях как о составных частях одной системы, давно уже ощущалось как необходимое именно в семантически направленной этимологии, для которой, к сожалению, вера была более характерна, нежели знание. Так как внеязыковая сфера стоит в тесной связи со значением слова, до сих пор не представлялось возможным перенести семантику полностью в чисто языковый план и описывать семантические явления как независимые от субъективности исследователя. Однако делались попытки создать определенные объективные критерии внутри семантики, семантические законы или тенденции, или описывать семантические явления как члены семантического поля, определяющего значения отдельных компонентов. Однако пройдет еще много времени, прежде чем можно будет установить какую-либо общую систему с возможностью контроля в семантике; вместо этого приходится следовать некоторым определенным линиям, которые постепенно можно будет привести к более стройной зависимости.
Что касается этимологизации с привлечением семантического поля, иногда бывает полезно применить взаимную мотивированность слов в качестве контрольного фактора. Чем больше обнаруженная мотивированность, тем сильнее доводы в пользу предложенной семантико-этимологии. Это особенно верно, когда дело касается определения конкретной основы абстрактного значения.
В древнерусском языке нередко встречаются слова, этимология которых не вызывает затруднений, и на ее основе устанавливается приблизительное значение. Изучение семантической истории таких слов рисует, однако, другую картину их значений и развития значений, что одновременно ведет к восполнению их этимологии. Древнерусский словарный запас с семантической стороны не исследован основательно, и это во многих случаях зависит от такой банальной причины, как отсутствие в течение долгого времени надежных и легко доступных изданий древнерусских текстов. Правда, в последние годы было много сделано для устранения этого недостатка, но движущей силой в этом направлении был не лингвистический интерес, а историко-экономические или историко-социальные соображения.
Мы выбрали несколько древнерусских слов, принадлежащих к определенному кругу значений, исследовали их семантико-этимологию и в особенности обращали внимание на их взаимную семантическую мотивированность.
Погренути, которое обычно переводится как ‛предать забвению’[3], насколько мы могли установить, уникально, так как встречается только в древнерусском языке, и только в двух различных контекстах[4]. Существование этого глагола, однако, не вызывает никаких сомнений, если сличить его формально и по значению с древнерусским существительным погребъ в одном из его значений, а именно ‛забвение’. Это значение слова погребъ не обычно в древнерусском, а ограничивается одной группой текстов, а именно междукняжескими договорными грамотами XIV—XV вв. Срезневский формально истолковывает погренути как погребнути, ссылаясь на вышеупомянутое погребъ, которое, кроме того, означает ‛похороны’, и глагол погрести, имеющий значения: ‛1. зарыть, скрыть; 2. похоронить; 3. положить; 4. погребсти, уничтожить’[5]. Подобные мысли высказывал уже Даль, хотя он под знаком вопроса отнес погренути ‛не попомнить, предать забвению’ к погребсти ‛предавать земле, зарывать, закапывать, хоронить, отправлять похороны со всѣми обрядами’[6]. Хотя против формального соединения, с одной стороны, погренути, погребъ и, с другой стороны, погрести, погребъ нечего возразить, возникает, однако, проблема семантического порядка: как совместить появляющееся только в русском языке значение ‛предать забвению, забыть’ — с первоначальным корневым значением в славянском grebǫ ‛greifen (raffen); harken; rudern; scharren, kratzen (kämmen), graben’[7]?
Так как примеры как с погренути, так и погребъ (в значении ‛забвение’) очень немногочисленны, неизбежно возникает вопрос: как могли установить особые значения ‛предать забвению’ или ‛забвение’? Насколько мы могли разузнать, значение ‛забвение’ в слове погребъ появляется впервые у Карамзина[8], и это значение затем повторяется в обычных словарях и справочниках и до наших дней[9]. Однако Карамзин не дает пояснения к значению ‛забвение’. Погренути в значении ‛предать забвению’ мы нашли зафиксированным в словаре 1847 г., но без какого-либо дальнейшего комментария[10]. Однако кажется вероятным, что значение ‛предать забвению’ (соотв. ‛забвение’) понималось как абстрагировавшееся из конкретного значения ‛похоронить’. Так, например, в словаре под словом погребъ стоит на первом месте значение ‛погребение’, а на втором ‛предание забвению’[11], и подобная градация соблюдается Далем, который отличает фразу со словом погребъ ‛забвение’ звездочкой, как известно, указывающей на переносное значение[12]. Как уже упоминалось, Срезневский дает для погрести особое значение — ‛погребсти, уничтожить’, и в приведенном примере ясно просвечивает первоначальное значение ‛похоронить’:
Погреблъ ѥси неприѧзниныхъ бѣсовъ лаꙗниѧ пощениѥмь (и) многыими мл҃твами (Служебная минея за ноябрь по рукописи Типографской библиотеки 1097 г.)[13]. Хотя греческий текст к этому отрывку отсутствует[14], все равно погреблъ ѥси должно восходить к значению ‛похоронить’, как показывает продолжение того же отрывка: оч҃е. мьртвъ въ гробѣ лежа, и т. д.[15] В другом из цитированных Срезневским примеров — Вьсе ветъхааго Адама да погребеть въ водѣ (XIII словъ Григорія Назіанзина по сп. Имп. публичной библ. XI вѣка) — ἐνθάπτειν в греческом тексте подтверждает значение ‛похоронить’[16].
В этих примерах, без сомнения, глагол погрести имеет переносный смысл, который, так сказать, передает переход от конкретного исходного значения ‛похоронить’ к специальному переносному значению ‛предать забвению’ (соотв. ‛забвение’) в древнерусских словах погренути и погребъ. Известно из многих источников, что конкретное значение ‛похоронить’ легко приобретает переносный смысл, причем, однако, метафора легко различима. Так, например, в русском языке XIX в. мы находим, что погрести ‛похоронить’ имеет переносное значение ‛предать забвению, забыть’.
Забыли русский штык и снег,Погребший славу их в пустыне(Пушкин, Бородинская годовщина);Этакой срам, да еще нести его на суд… Надо его погребсти, надо совсем забыть этот срамный угар (Салтыков-Щедрин, Письма)[17].
Или пример из старинной хорватской литературы: Dlžni jesmo… naše grihe nutri u nas umarati, pogresti je, od ńih uskrsnuti i ostaviti se (Postila… štampana v Tobingi 1562)[18] ‛Мы должны наши грехи внутри у нас убить, похоронить их, воскреснуть от них и отказаться’.
Этот набросок семантического анализа может с первого взгляда показаться заманчивым, но было бы слишком поспешным применить его к древнерусским словам погренути и погребъ без предварительного исследования их семантической среды. Указанное развитие значений строится по существу на предположении, что исходным значением слова погренути было ‛похоронить’. Можно ли доказать, что этот древнерусский глагол имел именно данный смысл? Что касается погребъ, это слово, несомненно, обнаруживает значение ‛погребение, похороны’, но можно ли показать, что это значение находится в прямой связи с тем значением, которое заставляет нас соединять это слово с погренути? Важно подчеркнуть, что метафорическое употребление погренути, цитированное Срезневским, и pogrepsti в древнехорватском относятся исключительно к церковной литературе, а примеры из современного русского языка по своему метафорическому характеру приближаются к более высокому книжному стилю. С другой стороны, древнерусские слова погренути и погребъ (в значении ‛забвение’) принадлежат в высшей степени бытовому словарю и по причине объективного характера юридического стиля ни в коем случае не производят впечатления метафорически употребленных. Примеры, приведенные ниже, ясно иллюстрируют деловой стиль. В связи с этими примерами мы обсудим другие, синонимические, переводы слова погренути. Существование таковых и отсутствие объяснения их происхождения свидетельствуют о том, что первоначальное значение погренути или погребъ не было ясно.
О мѣсѧчныи рѣзъ. оже за мало то імати ѥму. заидуть ли сѧ куны. до тогѡ же года. то дадѧть ѥму куны въ треть а мѣсѧчныи рѣзъ погренути. В этой статье, встречающейся только в пространной редакции Русской Правды и цитируемой по Троицкому списку (XIV в.), погренути Срезневским переводится как ‛предать забвению’. Однако уже в конце XVIII в. эта статья передается следующим образом: «Мѣсячныя росты брать позволяется только за малое число дней, а ежели кто взявъ у кого деньги, изъ платежа мѣсячныхъ ростовъ, на краткое время, продолжить ихъ до другаго года, съ таковаго взыскать третныя росты, а мѣсячныя уничтожить»[19]. В комментарии[20], как и в «указаніе всѣхъ, находящихся въ сей книгѣ матерій, также словъ и названій древнихъ изъ употребленія вышедшихъ…»[21], стоит только: погренꙋти ‛отставить, уничтожить’. Нам не представилось возможности установить, на чем основывает Болтин свой перевод, так как мы не нашли погренути ни в одном словаре того времени[22]. Другие переводчики и комментаторы Русской Правды повторяют, очевидно, перевод Болтиным слова погренути, как, например, Довнар-Запольский[23]. Встречаются и другие переводы, например ‛отвергнуть’[24], ‛отменить, аннулировать’[25], хотя мы не знаем, каким путем получены именно эти варианты.
Даже если в существовании погренути нет никаких сомнений — это слово существует, кроме того, во множестве других рукописей[26], — стоит упомянуть, что в древнейшем списке пространной редакции Русской Правды, так называемом Синодальном списке 1282 г., вместо погренути стоит отъгрѣнути (ѿгрѣноути). Кажется вероятным, что это слово в древнерусском должно было быть ἅπαξ λεγόμενον, отнесенное Карским к «более редким словам»[27], хотя возвратные глаголы отъгренꙋтисѧ ‛удалиться, воздержаться’ и огренꙋтисѧ ‛удержаться, удалиться’ также встречаются[28]. Относительно этого слова мы также не всегда знаем, каким образом получались варианты перевода. Хотя у нас нет под рукой работы Раковецкого[29], мы знаем, что в этом месте у него стоит odrzucić, т. е. ‛отбросить’. Хотя он позаимствовал текст из издания Болтина, он использовал также варианты из Синодального списка[30]. Этот перевод напоминает позднейшие переводы, о чем будет сказано ниже. Отъгренути тем не менее было И. Платоновым переведено как ‛уничтожить’ («а месячные уничтожаются»)[31], что явилось переводом с написанной И. Ф. Г. Эверсом на немецком языке работы («und die monatlichen Zinsen erlöschen»)[32].
