Читаем Хворь онлайн бесплатно

Папа семь лет водил «Тойоту Авенсис», а сейчас из нее вылез трясущийся старик. Глядя на него, я не мог даже мысленно посадить молодого мужчину за руль этой рухляди.

Моя память сохранила день, когда Папа купил свой первый автомобиль. Это был жаркий июльский полдень, время каникул. Самое начало прошлого десятилетия. Папа подъехал к воротам нашего дачного участка, соседские мальчишки оцепили автомобиль со всех сторон, умоляли прокатить, разглядывали новенький кожаный салон и лапали кованные диски.

Вот, получу я водительские права, и Папа отдаст мне «Тойоту». Уверенность в его щедрости жила долго и счастливо, а разрушилась только в выпускном классе. Папа принес на школьную линейку свое пьяное тело и дурную весть: автомобиль продан.

С тех пор прошло одиннадцать лет. «Тойота» уже состарилась, а я вырос.

Старик надел светоотражайку и скрылся в нашем подъезде. Раздался стук, я слез с подоконника, вдавил хабарик в блюдце и поспешил к двери.

Выросшая на потолке водяная опухоль почти доставала до журнального столика. Старик поставил стремянку и вытащил из спортивной сумки шланг. Дотянулся до люстры, снял ее рывком, загнал шланг в дырку на потолке и велел мне подать таз.

Под раковиной валялся фиолетовый тазик, весь в пыли, с паутиной. Взять его в руки я побрезговал, поэтому зацепил за бортик ногой и протащил до стремянки. Шлаг упал прямиком в таз – мы слаженно отработали.

На моем диване лежали два посадочных талона. Воспользовавшись первым, я мог оказаться в аэропорту Франкфурта-на-Майне, а по второму долетел бы до Рима. Но в Рим мне не больно-то и хотелось. Если верить прогнозу, в городе вторую неделю стояла смертная жара. Летом итальянская столица превращалась в преисподню. Сплошной шум и потные подмышки.

Рим мне был знаком превосходно. Толпы мечущихся у руин туристов, километровые очереди в христианские святыни, жужжащие скутеры. Я, сидящий у фонтана в насквозь мокрой футболке. Нескончаемый запас влажных салфеток, которыми я убирал влагу со лба. Литры холодного пива против неутолимой жажды.

От этих представлений я еще больше распереживался. Чемоданы были давно собраны и ждали меня в прихожей. Старик покосился в их сторону. Пришлось растрепать ему о скором рейсе. Зачем же вам Рим? – спросил он, – у вас и так самое настоящее море под потолком.

Пока в шланге журчала вода, он разговаривал по телефону с женой о соленых грибах. Тон его становился мягким, ласковым. Незатейливый разговор о съестном укрощал даже больное, кряхтящее горло старика.

Новообразование уменьшалось, а через полчаса и вовсе исчезло из моей комнаты.

Операция прошла успешно, я поставил турку на газовую плиту и снова устроился на подоконнике. «Тойота» пропала из моего двора.

Татьяна Яковлевна, язвительная медсестра и соседка сверху, перестала рыдать в трубку моего айфона. Она смыла с лица горькие слезы, накрасилась, и, судя по стремительной походке, возвращалась на смену в больницу. Я с добродушной улыбкой помахал ей из окна.

С прямым потолком комната обрела свой прежний вид, но возвращать из спальни технику, бумаги и мелкий хлам я не спешил. Кофе разыграл аппетит, я кинул в кастрюлю замороженные вареники и решил, что не поеду в аэропорт.

К вечеру на мои плечи свалилось еще одно несчастье. В квартире моей Мамы прорвало трубу. Ошалевшая бабушка пробежала два квартала чтобы заткнуть свищ тряпкой и обмотать прокляую трубу скотчем. Конструкция не отличалась надежностью. Через полчаса это подтвердил и наш семейный сантехник. Он ковырял стену четыре часа. Богатая плитка, которую Мама выбирала с особым упоением, теперь превратилась в осколки, а течь – в уродливый рубец.

Мама кричала из далекого Рима так громко, что в моей однушке на Васильевском острове содрогался пол. «Потоп – это оправдание моей нерешительности, отмазка от поездки в Италию, нежелание проводить с ней отпуск, неуважение к матери» –говорила она.

Когда Мама завизжала от злобы, я скомкано попрощался, положил трубку, не дожидаясь ответа, и выключил уведомления на айфоне. Как никто другой, я знал: сейчас вдогонку полетят сообщения, полные укоров и обиды.

Руганью я пресытился. Настроение сделалось еще дурнее, потому я пустил через колонки подборку минорных песен и ничком упал на кровать.

Подбиралась ночь, а я наблюдал за ней, пока проглатывал ледяные вареники и запивал их пивом. Несмотря на сумерки, я видел, как за окном колеблется воздух. Сперва мне показалось, что это галлюцинации, прохудилось зрение или скакнуло давление. Но нет, просто стояла июньская жара, такая не свойственная этому городу. Передо мной было марево. Поганый день кончался, а мне хотелось и дальше раздувать трагедию. Верить, что дела намного хуже, чем были на самом деле.

Меня подташнивало от несварения или тревожности, – наверняка я не знал. Голова работала заторможенно, как после крепкой пьянки.

В забытие я водил карандашом по листку бумаги: вышел дом на берегу озера, два человеческих силуэта и пес. Всё в стиле древней китайской живописи. От рисунка мне сделалось обидно за собственные художественные способности, я скомкал листок и выкинул его в мусорное ведро. Наверняка, грешили нервы, а не желудок – я чувствовал легкое удушье. Мне захотелось чистого, прохладного воздуха, но найти его сейчас в Петербурге было невозможно.

К парадной шла женщина, каблуки ее туфель громко цокали по брусчатке. Нежный аромат туалетной воды заполнил крошечное пространство нашего двора-колодца.

Лишь в нескольких окнах горел свет. Работники всех мастей, от клерков до водопроводчиков, уже дремали в своих норках. На детской площадке текла совсем иная жизнь: шпана сосала пиво из пластиковых баклажек, дребезжащая портативная колонка выдавала тупой бит. Голоса малолеток были очень высокими, отчего и резали уши. Среди музыкального шума мне удалось расслышать только хохот и известные ругательства.

Жорик нес целлофановый пакет. Бутылки внутри пакета звенели как коровье ботало.

Мы пожали руки со звонким хлопком, что вызвало обоюдный детский восторг. Жорик широко улыбался, он был уже поддатый.

Ветер раздувал его сальные длинные волосы. Жорик безуспешно заправлял челку за уши. Получался неровный пробор. Пробор мгновенно рушился, и взлохмаченная челка падала обратно на его лицо. Жорик ненавидел короткие стрижки, в особенности, канадку и ей подобные. Зачастую его секущиеся волосы состригал я. Если требовалось основательное вмешательство, то он ходил в парикмахерскую. Любимая мастерица Жорика работала в подсобке на овощном рынке, прямиком за мечетью.

Ежедневная укладка, воск, расческа, чего хуже – личный барбер. Все это было не про Жорика. Еще в школьные годы он отрастил волосы до плеч, напокупал в рокерских магазинах грубой обуви и кожаных курток. Одна из таких курток дожила и до сегодняшнего дня. Кожанка обзавелась заплатками, поменяла цвет с перламутрового на пыльно-серый и линяла вдоль молнии и растянутых манжет.

Мы с Жориком дружили с детсадовских времен. Воспитатели постоянно ругали меня за страшилки. Мама читала мне детективную классику и мистику заместо сказок. Самые жуткие моменты я запоминал чтобы пересказать их Жорику и другим малышам. Они ссались под себя, а меня за их мочу ставили в угол или лишали сладкого.

Однажды за обедом злая тетка засунула мне за шиворот морковную котлету. Наверное, ей двигали педагогическиие цели, но я их не понял. Меня от одного вида этой котлеты и так выворачивало, а когда она размазалась по спине, у меня началась истерика. Мягкая, теплая масса, скопилась между поясным ремнем, рубашкой и голой спиной трехлетнего мальчишки.

После этого случая мы с Жориком навсегда покинули детский сад, а Мама раздала пиздюлей горе-воспитательнице.

Несколько лет спустя мы оказались за одной школьной партой. Все десять лет нас рассаживали. В старших классах учительница литература всерьез считала, что я разучился читать. Вместо текста какой-нибудь пьесы из меня обычно выходило бульканье. Жорик закрывал линейкой или пальцем буквы таким образом, что слова получались корявые, неправильные, или вовсе иные по смыслу. Не «седло», а «село», не «восхвалял», а «валял».

Несмотря на то, что все школьные годы мы просмеялись, дипломы нам выдали хорошие, и с поступлением на бюджетные отделения университетов проблем не оказалось.

Как и в Хогвартсе, институт выбрал меня сам. Меня позвали в честь призерства на олимпиаде по обществознанию. После месяца канцелярских лекций я счел, что моя профессия достаточно ретроградна и важны в ней рутинный труд, отменная память и высокие дипломатические навыки. Особенно ценилась способность дочиста вылизывать задницу. В этом ремесле я был ну совсем плох. Да и работать любил порывами. У меня открывалось что-то сродни чакры, из которой вываливались тонны мусора, которые я поспешно накидывал на листы бумаги и потом месяцами их сортировал. В общем, учиться мне стало в тягость, хоть материал я и усваивал на «отлично».

Дальше я получил свой красный юридический, а Жорик кое-как окончил заочное отделение энергомаша. Но никакой границы в образованности между нами не было. После учебы на лучшей кафедре гражданского права в городе, я понял, что среднего образования было бы вполне достаточно. Мало того, несколько лет спустя мы с Жориком в пьяном бреду поступили на экономфак, где я еще больше разочаровался в системе обучения и забрал документы, не дождавшись первой сессии. Мой друг завязал с этим безобразием немногим позже.

Мы с Жориком всегда были подобны друг другу. Как малые дети, мы пытались попробовать мир на вкус, и думали, что пробуем, но вместо этого пережевывали его объедки. Однажды Жорик сравнил себя с заблудшими в ночи странником, пытающимся поймать в кадр уродливое дерево вместо того, чтобы забраться на него и осмотреться, или, на худой конец, разжечь костер и согреть свое тело.

Выпивка размазывала меня по двору, как нож сливочное масло по корке хлеба. Вскоре рассудок оставил Жорика, он потерял и речь, и равновесие. Пока я пытался прикурить ему сигарету, соседская дворняга запачкала лапами мои ботинки и обслюнявила брюки. Пес был жалкого вида, ободранный, с провалившимися глазами, но его по-кабаньему торчащие клыки всегда наводили на меня ужас.

Мой разум, вслед за разумом Жорика, унесло течением далеких горных рек, за Кавказ или в Карелию – не знаю. Реки были дикими, бурлящими, но не ледяной водой, а кипятком, как в джакузи. Я бился о пороги, голова ныла и плавилась, пока я не смыл не до конца переваренные вареники в унитаз.

Утром Жорик выглядел кисло. Ничего не съел, зато допил портвейн и уехал на такси. Моя задница разрывалась от выпитого. Я бегал от ванной до туалета и обратно. Только и успевал подмываться, как сфинктер возвращал меня обратно на рундук. Ударная порция противодиаррейного подуспокоила мою задницу.

Под подолком кружила целая стая мух, в гости залетели даже осы. Пришлось развесить по комнате шесть липких лент.

Завтракать я не решался – тошнило. Но уже не от несварения или нервяка, а по-похмельному. В полдень, когда желудок заурчал, я сварил немного булгура и сделал тосты с клюквенным джемом.

Вечный зов любви сдернул с меня шорты и словно бил током до самого окончания, после которого я ощутил внизу живота колоссальный социальный груз. Тогда я умылся, накинул мятую рубашку, шорты и пошел по государственному делу – платить дань за коммунальные услуги.

На крыльце Петроэлектросбыта скопилась очередь. Каждое воскресенье это место как бы оживало. Беременная девушка и хамоватый очкарик с портфелем на лямке устроили склоки из-за места в очереди. Двое пенсионеров бранили ушедшего на перерыв консультанта, плавно перейдя в академический спор о морально-этических категориях. Справедливость, честь и все такое.

Передо мной стоял накаченный парень. Он показывал седому отцу фотографию, на которой сидел за рулем спортивного мотоцикла. Затем вопросительно посмотрел на отца. Тот улыбнулся и спросил: «нравится?», на что сын приоткрыл рот и сделался похожим не на тридцатилетнего бугая, а на дошкольника. Я пристально наблюдал за ним, казалось, что он вот-вот потеряет контроль над слюноотделением. Но этого не случилось. Он угрюмо сунулся обратно, в телефон, а я простоял за его взмокшей от пота спиной не меньше получаса.

Предполагалось, что в это воскресенье я напьюсь апероля и буду не вполне осознанно слоняться по кварталу Трастевере, а закат встречу в парке Вилла Боргезе. Буду валяться на траве и зевать, рассматривая похожие на брокколи итальянские сосны. Рядом со мной не будет никого, кроме лебедей и уток, но и они будут заняты своими делами вроде чистки крыльев или кормежки. Под уходящим белым римским солнцем до меня снизойдет блаженное одиночество, которое я встречу с бутылочкой санджовезе и пряными оливками.

Но я повторял старый воскресный маршрут от Двенадцатой линии до вновь раскопанного Малого проспекта. На этой улице находился Психоневрологический диспансер.

Пару лет назад я записался сюда на прием, на электроэнцефалограмму. Сначала перепутал арку, затем и дверь. Так я оказался в стационаре, где никак не мог отыскать регистратуру или очередь из пациентов. На верхнем этаже наткнулся на пятерых девушек, они теснились в ряд на диване. Меня давно ждали в процедурном кабинете, а я опаздывал так сильно, что уже отчаялся. Девушки хором засмеялись, когда я попросил их о помощи. На их смех из кабинета выбежала медсестра и грубо разъяснила мне, что приемное отделение находится в соседнем корпусе.

Всякий раз, когда я проходил мимо диспансера, мне вспоминались эти девушки. Они остались в памяти худыми, с очень красивыми лицами и длинными волосами. Несомненно, они лежали в стационаре и, скорее всего, лечились от анорексии или неврозов. Но тогда никакой болезненности я в их внешности не заметил. Да и можно ли ее заметить?

Вечером в дверь позвонил Жорик, и пьянка продолжилась. Он принес три бутылки красного вина и кальвадос. Мы вспоминали конец прошлого лета, дни обильного яблочного урожая, сподвигнувшие нас приготовить самогон.

Целый день мы срезали кожуру с зеленых яблок, купленных у бабки на авито. Затем четвертовали яблоки, чтобы было проще запихивать их в соковыжималку. Получилось тридцать килограмм ядреного пюре. Мы вывалили его в огромный пластиковый чан. Вскоре пюре забродило и несколько недель я жил возле булькающего, вонючего субстрата. Следил за ним, как за ребенком.

Прошло две недели, Жорик притащил домой самогонный аппарат «Новичок» и мы почти сутки гнали самогон. Собираясь на работу, я споткнулся о голову заснувшего Жорика, он вскочил с дивана со словами «сегодня нужно догнать» и побежал к аппарату. Бойцовского духа в подобных делах ему было не занимать.

Дальше следовала очистка, дубовые щепки, эмульсии, и, наконец, дегустация. Конечный этап перегонки прошел в крайне пьяном состоянии, я волновался за пожар или смертоносную ошибку.