Читаем Люди Церкви, которых я знал онлайн бесплатно

Annotation

Книга игумена афонского монастыря Дохиар архимандрита Григория (Зумиса) написана в традиции патерика. Старец рассказывает о подвижниках – «людях Церкви» – монахах и мирянах, с которыми ему довелось встречаться в детстве, юности, а также за долгие годы своего монашества. Воспоминания известного афонского духовника написаны живым, образным языком, в них много глубоких размышлений о духовной жизни, о путях спасения. Книга несомненно будет интересна и важна для читателей, взыскующих Господа.

Архимандрит Григорий (Зумис)

ПРЕДИСЛОВИЕ

ОЧЕРКИ ЖИЗНИ ПОДВИЖНИКОВ

Эвтерпия из Смирны, кандиловжигательница

Дядя Янис Папзоглу, грамматик[9]

Ксанфа с Проса, учительница благочестия

Лени из Египта

Тётя Мина, занимавшаяся монахами больше, чем собственной скотиной

Пандазис из Фессалии, настоящий врач

Ставрула из Атталы на острове Эвбея

Валашка[33] из селения Панайя в области Катара[34]

Анна из Патры

Фотика

Наши эксоклисии

Люди, потрудившиеся для Церкви без образования и дипломов

Илия сапожник

Илия, мастер по изготовлению кроватей

Феофилакт из Фессалоник, базарный торговец

Бог награждает Своих незаметных служителей

Дядя Николай из обители Лонговарда на Паросе

Димитрула – «священная киновия»

Слышанное мною о святом Савве с острова Калимнос

Богоявление

Наши резервы

Отец Иоанн

Отец Илия

Отец Евсевий

Отец Георгий

Шумный отец Анастасий

Иеромонах Тимофей

Отец Афанасий Хамакиотис

Севастиан, епископ Коницы, высокая башня современного эллинизма, епископ Креста

Завещание

УРОКИ БЛАГОЧЕСТИЯ

Люди, научившие меня святой жизни

Зарплата

Отцовское проклятие

«Если это послала Богородица, то Она пошлёт ещё раз»

Святое упрямство медсестры

Загадочная плита

Брошенная плита

Просфора матери

Единственно подлинная дружба

Скромность, выходящая из своих границ, становится жертвой

Довольство малым

Противоположные взгляды у людей одной профессии

Мать чувствует, что кроется в тайниках души её ребёнка

О том, как ухоженные руки священников могут губить души людей

Плач по тыкве

На весах пустыня и мир. Чья чаша перевесит?

Наставница любви

Отец, проклявший самого себя

Мыло монаха и мыло пастуха

«Не огорчай человека в скудости его»[100]

«Если они умолкнут, то камни возопиют»[102]

Окровавленный хлеб

РАССКАЗЫ О МУЧЕНИКАХ

Боль вынуждает убийцу признаться

Красные косяки часовни

Священник с разбитыми губами

Благоговейный дядя Костис

Мученичество неизвестного священника

ИСПОВЕДИ

Исповедь Давелиса

Исповедь горца

Исповедь сотрудницы таможни

«Кровь моих детей!»

Учительница, противившаяся воле Божией

Последнее признание

«Ты сам захотел сюда прийти, или тебя привели?»

Строгость к себе

«Не спрашивай меня»

Отверженная

Вздох старика

Мальчик для свекрови

Исповедь искалеченной попадьи

Взгляд…

…и ещё один взгляд

АПОСТОЛЬСКИЙ ПАТМОС

Последние подвижники Патмоса

Никифор Калимнийский

Пустынник Аполлос

Монахи Артемий и Феоктист

Артемий

Феоктист

Матушки в женском монастыре Живоносного Источника на острове Иоанна Богослова

Милосердная Нектария

Киприана – монастырская афиша

Монахиня Христодула затворница

Старица Евгения, лучшая из монахинь Патмоса

Сестры обители Благовещения

Монахиня Лукия, садовница

Антония, животновод киновии

Сладкогласная Христодула

Монахиня Феоктиста

Монахиня Феодора – человек, жаждавший Бога

Макария затворница

Добрая Агафия

Монахиня Моника, духовная наставница Калимноса

ПАРОС – РОДИНА СВЯТЫХ

Моя мать Лонговарда

Учитель терпения

Иерофей небошественник

Иеромонах-крестьянин

Рыба в монастырском море

Кончина монаха Даниила

Две тростинки на лугу у высокой пальмы

МИРТИЙСКАЯ ОБИТЕЛЬ

Миртийская обитель в Этолоакарнании и её мироносицы

Саломия, всегда одетая в чёрное

Ольга, жена зеленщика

Дядя Георгий Лиапис

ПРУСИЙСКАЯ ОБИТЕЛЬ

Замечательные люди

Отец Николай

Мать Александры

Васило Вастаруха

Старик Анастасий

Врач Корина Дрэс

Повар Герасим

Экономка Елена

СВЯТАЯ ГОРА

Духовное утешение в уделе Богородицы

«Прекрасный рай»

Божии подсудимые

Чужой и пришелец

Монах с грубой речью, но прекрасным обхождением

Убежище для попавших в шторм

Последнее невинное дитя Афона

Глубоко пустившая корни вековая ель

Пустынная горлица на скалах Колицы

notes

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

101

102

103

104

105

106

107

108

109

110

111

112

113

114

115

116

117

118

119

120

121

122

123

124

125

126

127

128

129

130

131

132

133

134

135

136

137

138

139

140

141

142

143

144

145

146

147

148

149

150

151

152

153

154

155

156

157

158

159

160

161

162

163

164

165

166

167

168

169

170

171

172

173

174

175

176

177

178

179

180

181

182

183

184

185

186

187

188

189

190

191

192

193

194

195

196

197

198

199

200

201

202

203

204

205

206

207

208

209

210

211

212

213

214

215

216

217

218

219

220

221

222

223

224

225

226

227

228

229

230

231

232

233

234

235

236

237

238

239

240

241

242

243

244

245

246

247

248

249

250

251

252

253

254

255

256

257

258

259

260

261

262

263

264

265

266

267

268

269

270

271

272

273

274

275

276

277

278

279

280

281

282

Архимандрит Григорий (Зумис)

ЛЮДИ ЦЕРКВИ, КОТОРЫХ Я ЗНАЛ

Тем, кто с жёлтых берегов Архипелага послал меня в горы Этолии и Эвритании, на Святую Гору и в предгорья Вертиска, с признательностью посвящаю.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Я не привык выезжать из своего монастыря, так как для меня моя келья – лучшее место отдыха. Впрочем, обязанности иногда вынуждают меня это делать. В один из таких редких выездов я оказался в одной многочисленной монашеской общине. После того как братия гостеприимно встретила меня, мы сели в их небольшом архондарике^[1] и стали разговаривать о наших странствиях по необъятному морю монашеской жизни. Мы говорили о морской болезни, штормах, штилях и разных берегах. Я прославил Бога за то, что молодые монахи больше пожилых принимали участие в этом разговоре, в котором совсем не было пустословия: мы говорили о трудностях, связанных с внутренним человеком, диаволом и миром, всячески избегая осуждения. Предметом разговора были наши собственные успехи и неудачи. Один молодой монах упомянул о современном патерике^[2] одной из зарубежных Православных Церквей, на что другой, из старших в этом братстве, с большим волнением заметил: «Если бы мы обошли наши греческие земли и получше разузнали о собственных мамах и бабушках, папах и дедушках, то и сами смогли бы написать много томов о чудесных событиях и замечательных людях. Такой патерик весьма помог бы миру, особенно если читать его с духом ученичества и смирением».

Этот монах стал для меня вечерним воином, пронзившим копьём моё исстрадавшееся сердце^[3]. К счастью, я с детства любил учиться у людей, знающих не понаслышке о страданиях и угнетениях, а также у тех, кто посвятил свою жизнь служению нашей Святой Церкви. Я слушал, смотрел и всё записывал в своём сердце несмываемыми чернилами; всё это было смешано со слезами и кровью, и потому в моей маленькой головке оставалось священным сокровищем. Я никогда не спрашивал, правда ли то, что я слышал, так как сами рассказчики всякий раз добавляли: «Всё это так и было, сынок».

Я славлю Господа и Его Пресвятую Матерь за то, что моя монашеская жизнь, которую я всегда разделял со своей братией, была полна испытаний. Мы всему учились на собственном опыте, и поэтому как руководитель я не чувствую за собой вины. Нам приходилось жить и на берегу моря, и на равнине, и в горах, а теперь и в предгорьях Афона. Впрочем, свет очей моих уже угасает^[4], и мне хочется записать свои воспоминания. Простите меня, если эта книга окажется утомительной, но если она принесёт вам хоть какую-то пользу, то помолитесь обо мне.

ОЧЕРКИ ЖИЗНИ ПОДВИЖНИКОВ

Эвтерпия из Смирны, кандиловжигательница

Эвтерпия была женщиной среднего роста, закалённая работой и трудностями жизни беженцев^[5]. Смерть дважды обжигала её: сначала она очень рано потеряла мужа, а позднее и своего единственного ребёнка. Все звали её Эвтерпией-кандиловжигательницей (слова «пономарь» и «церковница» в наших местах не были известны). Такое прозвище она получила от своего основного занятия – возжигания в церкви лампад, хотя на ней лежали и все остальные храмовые обязанности: от чтения и пения на клиросе и уборки до омывания костей покойников при их перенесении из могилы в костницу^[6].

С этой рабой Христовой я был хорошо знаком. Она сыграла важную роль в церковном воспитании моей детской души и была для меня удивительной по многим причинам: у неё была мужественная душа, она не знала, что такое страх, робость и лень. Практически всё своё время она проводила в церковной ризнице, которая примыкала к кладбищу; там её можно было найти в течение всего дня, а зачастую и ночью.

У неё был «сплетник», как у нас на острове называют ткацкий станок, на котором она ткала ткань из шерсти и ковровые дорожки, продажа которых давала ей средства к жизни. Кроме того, она делала церковные свечи, а обрезки виноградной лозы пережигала на уголь, который толкла в бронзовой ступке, чтобы сделать угольный порошок для каждения. Она зажигала неугасимые лампады, в полдень двенадцать раз ударяла в колокол и всегда была готова помочь каждому, кто заходил в храм и искал совета или доброго слова.

На все службы она приходила первой. Читала и пела она так правильно и красиво, будто специально этому училась. То, как она пела песнопения литургии преждеосвященных Даров «Да исправится молитва моя» и «Ныне Силы небесные», навсегда осталось в моём сердце. Она пела и прислуживала спокойно, не суетясь, как будто была Ангелом. Антидор она разрезала с таким благоговением, словно сама была священником и совершала проскомидию.

В какую бы часовню ни отправлялся наш священник служить литургию, она всегда его сопровождала. Это была прекрасная картина: священник на одном ослике, а Эвтерпия на другом на фоне утренней зари едут по тропинке к какой-нибудь из бесчисленных церквушек острова. К Эвтерпии отец Константин относился как к маме, и считал её лучшей помощницей за скромность и хороший характер. Такой сотрудник для священника – большая редкость. Всегда немногословная, она никогда не опускалась до обычной женской болтовни и пустословия. Она никогда не поддавалась злоречию, что часто случается со многими храмовыми служителями. Эвтерпия была очень тактична и часто поддерживала священника в трудные минуты: «Батюшка, Бог всё знает и Сам за нас заступится».

Во время каждого перенесения костей умерших она сама их омывала. Во время омовения черепа казалось, будто она с ним разговаривает. Её отношение к почившим было таким непосредственным, что казалось, будто смерть их не разлучила. Мы боялись ходить мимо кладбища, а для неё оно было, как сад, в котором она отдыхала.

Наедине она ежедневно читала по три кафизмы из Псалтири, как это делают в монастырях^[7]. Я рассказал об этом своим монахам, но им это показалось чем-то чрезмерным. Как-то раз во время нашей поездки на мой родной остров мы проходили мимо её дома. Ей тогда было уже больше ста лет. Было утро.

– Ты до сих пор исполняешь своё правило? – спросил я её.

И она показала мне кафизму дня, которую она в то время читала.

Она очень любила детей и не была этакой странной старухой, которой мешают детские крики и игры. Когда от наших игр и забав на церковном дворе становилось слишком шумно, то она, словно была нашей бабушкой, умела очень быстро нас успокоить. Я думаю, что она была учительницей благочестия как для детей, так и для взрослых.

Никогда не забуду огромную стремянку, которую она на своих плечах переносила по храму, чтобы поправить или зажечь многочисленные лампады (в то время там ещё не было электрического освещения).

Не думаю, что Бог даст нашему селу ещё одну такую служительницу из-за того, что мы должным образом не ценили её как Его дар.

Да покоится она вечно в Церкви первенцев!^[8]

Дядя Янис Папзоглу, грамматик^[9]

Он, как и Эвтерпия, был родом из славной Смирны, этого прекрасного города на берегу Эгейского моря, крепости эллинизма в годы мрачного рабства^[10]. Дядя Янис был высокого роста и довольно красивым, несмотря на почтенный возраст и перенесённые лишения и трудности. Довольно рано он потерял все зубы, а бедность не позволяла ему вставить искусственные. В нём сохранялись многие черты его славного происхождения: он был учтив, дружелюбен, жизнерадостен и вежлив, как и подобает образованному человеку из Смирны. Он учился в Евангельской школе Смирны^[11], немного знал музыку, но лучше всего разбирался в богослужебном уставе. Он не был рукоположен в священный сан, так как имел к этому какое-то каноническое препятствие. Он считал, что соблюдение церковных канонов является необходимым условием спасения. «Каноны для Церкви – как позвоночник для тела», – часто говорил он мне.

В течение многих лет он был незаметным уставщиком в нашем храме. Своими знаниями устава он оказывал большую помощь отцу Константину в правильном совершении сложных праздничных служб: чина воздвижения Креста, великого водосвятия, Похвал Великой Субботы, пасхальной всенощной и крестных ходов. Я могу похвастаться тем, что в нашем маленьком селе благодаря дяде Янису службы совершались, как в кафедральном соборе Смирны.

Дядя Янис думал даже о том, чтобы цвет священнических облачений соответствовал содержанию праздника. Но, конечно, у нашего бедного батюшки не всегда были облачения нужного цвета.

Пока уставщиком у нас был дядя Янис, богослужения всегда проходили традиционно и праздники были торжественны, так как он избегал европейских влияний, которых на нашем острове было много. И всё это в то время, когда не издавались ни Диптихи^[12], ни ежегодные богослужебные указания. Он читал Псалтирь без ошибок и, хоть и не обладал мелодичным голосом, пел правильно, и это в ту эпоху, когда безграмотность была обычной для всех островных общин. И если на соседнем острове певчий пел: «Ангильский сабор удивися, зря Цибе…», – то у нас и пение, и чтение благодаря дяде Янису было правильным.

Никогда не забуду о том благоговении, которое распространялось на всех присутствующих в храме, когда он читал Шестопсалмие. Он весь, и сердцем, и душой, отдавался чтению этих святых псалмов и делал это с сокрушением. Наедине он, подобно Эвтерпии, читал по три кафизмы ежедневно, как это принято в монастырях.