Читаем Крикни Убийца, тоненьким голоском онлайн бесплатно

Грир Гилман

КРИКНУТЬ «УБИЙЦА!»

ТОНЕНЬКИМ ГОЛОСКОМ.

ISBN 978-1-61873-077-0

 ISBN 978-1-61873-078-7 (ebook)

Посвящается Уиллу.

Дьявол — это осел,

Я это признаю.

Бен Джонсон.[1]

Венеция, 1604

Завиток розового вокруг нежной шеи мальчика: он лежит, белый как лебедь, его белая сорочка расстилается как снег, рука — О, пожалейте! — еще умоляет. Венеция мертва. Над ней стоит ее господин и  любовник, как будто еще держит веревочную петлю. Молчание...

«Маскарад», подумал Бен, вспоминая. Пьеса — дрянь. Не стоило ее ставить, тем более при дворе. Работа портного: много напыщенности и на фартинг кружева. И тем не менее эти тени преследовали его, предвестники действия, которого он не видел: мальчик, сейчас не притворявшийся; запачканная сорочка; веревка. Удавка заманил его, вовлек в пьесу теней; сейчас он приволок мальчика сюда, на полпути до Византия[2], и добился своей цели. Входит Постум: актер-поэт с рукой Судьбы. Хотя он и поссорился со своим товарищем-создателем, Историей: он хотел создать произведение искусства.«Лежать на сцене в Венеции, в полном беспорядке!.. Ба. Стиль…»Но тише. Тиран на сцене говорит.

О! То ничто, что сделало ее ничем.

Здесь ранит даже затхлый Воздух

Проклятая Венеция…

«Фу, это ее запах». Червя бы вырвало, вонь фекалий, гнусный смрад урины, варево склепа, мясо собаки и крысы. Темза — Пиерийский источник[3] по сравнению с этим, незапятнанный, остров Собак Гесперид. Тычок шестом как проникновение зонда хирурга. «Излияние Папизма, — сказал холодный голос в мозгу. — Священнический гной». Он мог бы написать речь и ругать этот город, как марионетка молотит марионетку в фарсе. Его кредо — ссора.

«Вонючая кокотка».

Все время он держал руку на рукоятке шпаги. И был настороже: это коварный город. Все тело Венеции кишит червями: ворами, убийцами, поджигателями.

И тем не менее — как прекрасна ее ночная маска, игра огней в ее пучине. Ее факелы — все эти звезды. И все планеты. Даже сейчас, когда Бена тошнило, он с удовольствием глядел на ее блестящее водяное платье.

«Фи, рифмоплетство».

Еще не полночь. Бен высвободил свой телесный Пелион[4], но осторожно: гнилой причал под ногами поддавался  и стонал. Он ничего не выиграет, если свалится в воду; хотя он плавает как бочка, гниль покроет его с ног до головы.

«Жирные водоросли...[5]» Что за строчка преследует его? «Чьи корни на летейских берегах». Уилла. Черт подери этого деревенского жителя, он мог экспромтом сыграть трагедию из какого-нибудь старого сборника пьес и Овидия без переплета, из «Свиста Возчика»[6] создать небесную музыку и великолепную пляску для маски[7]. Слова призрака из «Гамлета».

По каналу скользнула затемненная лодка, может быть Харон[8] в своей гондоле. Белое лицо — ее череп как луна — уставилось на него. Луноподобная, заманивает его. Нет, еще нет, он не сядет...

«Проклятая Венеция». Ах, мальчик редко играл ее, маленький Витгифт. И он никогда не сыграет мужчину. Его выудили из Темзы, посиневшего от холода, как эскалоп из котла дьявола. Бен видел, как он лежал на Саутуаркской набережной[9], задорных дворняжек отгоняли кнутом. Но не зевак: эти толпились вокруг мальчишки-актера, как будто он новый медведь или иезуит, которого должны повесить. Его опознали по кольцу, подарку какого-то лорда.

Значит не ограбление?

Забили колокола.

Как много тех, кто ушел: мертвые королевы и умные пажи, все эти хорошенькие мальчики, менявшие штаны на нижние юбки, и юбки, в которых они плясали в маске, на бриджи. Жизнь коротка, как рифма. За этот год, между старой королевой и королем Пик (козыри Смерти)[10] ушли два мальчика — нет, три: этот Питер, быстрый Салатиель, который произносил его строки; и его Бен, сама его поэзия.

Как сейчас вспомнил Бен, в прологе к его «Развлечениям Цинтии»[11], он показал, как три мальчика, три его куклы, ссорятся за то, кто произнесет Пролог. Пока он, который вывел их на сцену, бранит их буйную речь, они, его же словами, ругают (Заткни пасть) пьесу. Их голоса им не принадлежат. Он сделал их соперниками за обладание плащом (что, ты хочешь ограбить меня?), одеждой, которую наденет рассказчик: бархат, черный, как эта ночь. Как свирепо они сражались за него (Я бы закричал Насилие, но вы все дети), как будто ссорились до беспамятства.

Последний глубокий удар колокола умер, приглушенный поднявшимся туманом.

Желание актера: спрятать свое «я», перестать быть собой; сверкать на сцене, быть тенью и звездой, одновременно. Они многим жертвуют ради плаща актера — О, богохульство, незамеченное в «Развлечениях», — как Христос и его хитон[12]. И Салатиель победил и проиграл: его плащ стал его саваном.

О, вы увидите, как я делаю это, на удивление; ссудите мне мой Плащ.

Другой: Потише, сэр, так вы произнесете мой Пролог.

Нет, никогда я вам не уступлю.[13]

Так поклялся мальчик. И за это поплатился. Его смерть — и Бенджамена[14] —  Бен перенес, как и Иов, со словами: на все божья воля. Но что-то, которое ушло куда-то, убило Питера Витгифта: перерезало его горло. Кто знал, что страшная Атропос[15] еще и кукловод?

— Маэстро Джиансоно? — Неземной голос, как будто заговорил дух, заточенный в дереве.

Бен махнул фонарем.

Тень, безглазая, завернутая в плащ ночи.

Саутуарк, Хэллоуин[16] 1603

Мальчика-актера похоронили на севере и на юге, за переполненным кладбищем, на клочке ничьей земли: неосвященной, неогороженной, нечистой. Чтобы за него не молились. На краю могилы стояло несколько самонадеянных ворон, бесперых попугаев: «Слуги короля»[17].

Бен помедлил у могилы, тихо попрощался; потом поторопился в аллею, в которой собрались его соперники-актеры. Оглянувшись, он увидел фигуру, вставшую на колени на свежей земле: мальчик. Без взрослых актеров. Он обеими руками прижал к груди какую-то вещь, наклонив к ней лицо — поцелуй? — потом положил ее на могилу. Апельсин.

Странно. Языческий обычай: оставить на могиле подношение, как будто мертвые могут есть. Апельсин осветил этот проклятый день, вечный ноябрьский сумрак. Лампа для подземного мира.

Он мог бы вернуться и поговорить с горевавшим мальчиком, но друзья потянули его. Они хотели компании. Они хотели выпить. Как и он.

У двери театра они расстались.

Печаль Уилла успокоилась и готова вылиться на бумагу. Надо приспособить пьесу, которую театр показывал на следующей неделе, к тому, что одним мальчиком стало меньше. Так что нужно написать для тирана какую-нибудь мелочь или шутку — ни о чем, — пока мальчик, посланный с получением к самому себе, переоденется, поменяет пол и выплывет на сцену. Входит Леди. Уилл должен согласовать изменение с монологом шута и строкой стиха.

И быть Уиллом, все равно, что делать работу королевы Мэб[18]. Верно, его жар превосходен в грубом зрелище — хороший шелк, истраченный на безвкусную подделку — но они хотят тонкой работы. А его каламбуры! Слова, как перчатки, гнутся внутрь и наружу.

Сам Бен клал камень на камень, каждый хорошо обрублен и правильно установлен: за собой, как римляне, он оставит Труды. Амфитеатр. Даже сейчас, Бен видит, как он поднимается. Но английские поэты — как табор посреди развалин: воровство и безвкусные украшения.

«Глобус», как Троя, охвачен волнением. Сумятица. Большую часть года они провели как в карантине, успокоенные. Зато сейчас, когда подул ветер скандала, они развернули паруса и понеслись перед ним — но ради бури — к Мартынову дню[19]. Волнующиеся моря. Тем не менее, как моряки на схваченном штормом корабле, они знают куда плыть и что делать. И тянут шкоты вместе. Один упал за борт? Другой к парусам. Он четверть часа наблюдал за ними, как мог бы наблюдать за бригадой рабочих: плотников или печатников, кузнецов, музыкантов. Как они работают. Как ошибаются.

Трое или четверо соревновались в фехтовании, которое, самое малое, они не могли знать. Любой шут мог выжидать — петь, чихать, пукать, прикидываться Горбодаком[20] — слепой актер, просящий  подаяние. Тем не менее другие грубо отделывали сцену, каждый актер свою часть: гнул реплики, строил переходы и так воздвигалось здание. И падало, без подпорок. Из-за плохо подобранных досок. Плохих диалогов. Сокращений.

«Хоть это и безумие, но в нем есть последовательность[21]», сказал голос в ухе.

«Повесь себя[22], Уилл».

Опять оно поднялось и разрушено. Сделанное уничтожено[23], как узел из мечей, который северные мужланы изображают в танце. Третья попытка. Воздвигнуть. И сейчас мальчик вошел в их круг: Геспер[24] и жертва. Бен бросил острый взгляд наверх, на О облаков: приближается буря? Без монеты, отсрочка.

Но сейчас расследование привело его в артистическую уборную, наполненную дымом ужасного табака и рыданиями. Смалтер, бутафор, сидел на королевском гробе, что-то шил и плакал. Он был дождем, а Фиггс, хранитель рукописей, молнией и облаком.

— Доброе утро, вам, — сказал Бен. 

— Привет, — сказал бутафор. Фиггс стряхнул трубку и немного  слишком быстро облокотился на стену. — Не слишком доброе. Ты видел, как нашего малыша Витгифта клали в землю?

— Да.

— Никакой церемонии? Никакого колокола?

Бен покачал головой.

— Коронер — чертов ханжа — крепко держался за свое презрение. Если бы Хемингс[25] не подкупил его, это был бы перекресток[26]. Он бы сам воткнул кол.

— О злобность! Милая невинность! — Бутафор вытер слезы нижней юбкой Гертруды[27]. — Неужели его поглотил Ад?

— Его охватил огонь, целиком, — сказал Бен. — На дьявольском кутеже его проглотили, как горящую паклю[28]. — О, адский дождь, он мог бы за такое проткнуть Вельзевула. — Тринадцать. Какое в нем зло?

— Мальчики, — сказал  Фиггс. — Они как обезьянки. Или комнатные собачки.

— А этот, какой он был? — спросил Бен.

— Подверженный влиянию луны, — ответил Смалтер.

— Безумный? Рассеянный?

— Водянистый. Как будто в роли Офелии.

— На Бэнксайде[29] нет фиалок[30]. Только грязь, — сказал Фиггс.

Бен беспокойно пошарил среди реквизита. Он попробовал на ладони притупленный кинжал; поднял к груди корсаж.

— Эй, положи, — сказал Фиггс. — Не подойдет тебе.

— Подойдет тебе, — рассеяно повторил Бен. — Ха! Шляпа Озрика[31].

 Смалтер ткнул булавкой.

— Что, Устрицы? Любого щеголя. Сейчас вышла из моды. Высшее общество устало от нее, но простые зрители топают и кричат го-го-го! Мы используем ее всякий раз, когда какая-либо занудная трагедия начинает увядать.

«Как моя? Мой Сеян?[32]» Все еще рычу на эту кость.

Стежок.

— Мы получили ее от одного из людей милорда Оксфорда[33].

— Получили что-нибудь сейчас? — Запах. Он бросил кость. — Что-нибудь подешевле?

— Ага. Вон тот желто-зеленый дублет, но на той неделе. Когда я его перекрою, его будет носить ухмыляющийся придворный. Так я сказал тогда Уиллу.

— Еще один Озрик? Что, нарядить как Оксфорда? Ты осмелился?

— Это Огастин[34] имел наглость играть его так, перед глазами его светлости.

— Я слышал. И его еще никто не убил?

— Кто-то из людей де Вера? Я думаю, его светлость понимает, что высмеивают не его.

— Вроде обезьяны, которая видит свое отражение в зеркале и издевается над ним, как над другим. — Как там в сатире, которую Харви[35] написал на Вера? Speculum?[36] Итак: с улыбающейся физией / Целует палец указательный, и храбро обнимает сверху донизу. Цветисто выражено, он передразнил:

— Ах, и тогда его светлость, выпустив ветры, поклонился королеве, которая после этого сказала ему: Милорд, я забыла пукнуть. — Бен покрутил шляпу на кончике пальца и усмехнулся. Как устрица 'безьянка малая легла привольно на его макушке. Английские гекзаметры, в длинном и в коротком. Варварская самодовольность в старом адском псе, искажающего смысл в угоду размеру; тем не менее он кусает. Если у бормочущей собаки еще есть зубы. Он сам? Писал бы сатиры: не тщеславие, но мешает красноречие:

Один милорд, судьбою награжден,

Был дурно знаменит;

Запомнили, как пукнул он,

Поэтому забыт.

Он водрузил шляпу на макушку лысой головы Фиггса, где она сидела как удрученная белая цапля. Ха.

— В этой развратной шляпе ты выглядишь как антихрист[37]. — Хорошая строчка, надо запомнить.

— Перья для нее оставил ангел. — Фигс снял шляпу и ласково погладил ее. Полно, моя баловница. Этот мужчина обидел тебя? — Она будет для Ерклеса[38], когда он захочет жениться.

— И Венеции? — спросил Бен, как будто от нечего делать.

Смалтер вздохнул.

— Из-за этого идет шумная свара. Пока есть свет, мы будем играть ее, даже на огарках[39]. Я ненавижу эту пьесу: сейчас она просто непристойная. Но некоторые — как мальчики, так и мужчины — шепчутся, что она проклята.

— Что, неужели они боятся ее?

— Ага. — Он укусил нитку. — Но она приносит серебро. Простой народ любит мораль и смерть, как они любят майское дерево[40]. И поскольку они не могут видеть большой свет, они сбегутся, чтобы поглазеть на его двойника.

— Кто будет играть задушенную Венецию?

— Большие хлопоты. Малыш Тимминс подает надежды, но еще совсем желторотый. Играет как свеча в сточной канаве, вверх и вниз.

— А, паж Шута, он еще поет? — Совсем цыпленок, вполне годится на роль Купидона в маске.

— Да, он.

Вот лиса, зерно и гусь[41] для Уилла. Паж споет для леди, сам для себя? Порадокс. Тогда у ее окна? Нет: она должна войти и опять выйти, как Смерть в городских часах. Нелепость. Вырезать песню? Нет: те, кто поет псалмы на улицах, должны услышать уханье совы: У, Уу! Тогда: Шут будет совой. Пусть Робин Армин[42] поет, и прощай, паж.

Узел.

— Дженкс помнит все наизусть, да, и деловой; но у него ломается голос.

— Отведи его к цирюльнику и сделай его жалобы покороче. 

— Тимминс получил роль, — сказал Фиггс. — Он уже зазубрил все стихи Уилла.

— А разве у вас нет третьего? — спросил Бен.

— Совсем зеленый мальчик, только недавно стал подмастерьем. Во время последней поездки по стране, — Смалтер шмыгнул носом, — его сняли с живой изгороди.

— А, этот цыпленок? Камеристка Венеции? — совсем немного реплик, но хорошо сыграных. Берет за душу.