Читаем Лиана Хальвега онлайн бесплатно
Хальвег, выведший в свое время знаменитую лиану halwegia — растение, определившее судьбу человечества, — не дожил, к счастью, до дней, когда жизненная сила и неприхотливость его создания раскрылись в полную силу. Цветущая и плодоносящая практически непрерывно, лиана, плоды которой отличались фантастическим содержанием питательных и биологически активных веществ, к тому же допускали самые разные способы переработки, в считанные годы начала триумфальное шествие по земному шару; шедевр приспосабливаемости и устойчивости, хальвегия подходила для любых климатических зон, она прекрасно произрастала в высокогорных областях, в зоне вечной мерзлоты, в песчаных и каменистых пустынях, щедро вознаграждая за вынужденную полугодовую спячку под снегом и льдом в два-три раза возрастающей плодоносностью в сезон.
Удивительнейшее растение! Из него можно было приготовлять муку, запекать целиком или употреблять в сыром виде, тушить, жарить, сдабривать пряностями, употреблять в засахаренном виде — возможности применения похожих на тыкву плодов были практически не ограничены. Всего за несколько лет зерновые, рис и картофель — прежде основные продукты питания — были окончательно побеждены, проблема голода на земле перестала существовать.
Поистине блистательный итог неутомимой исследовательской деятельности Хальвега; впрочем, при вручении ему Нобелевской премии за три года до смерти он держался чрезвычайно скромно, без какого-либо следа горделивой удовлетворенности, в ответной речи он тактично, но весьма отчетливо сузил границы собственных заслуг, решительно отказавшись от сопровождавших высокую награду почестей и славы.
Победное шествие хальвегии по континентам было к тому моменту завершено, всем очевидна была ее жизнеспособность, неприхотливость, интенсивнейший обмен веществ. Ничего подобного в растительном мире прежде не было. По скорости размножения хальвегия превосходила во много раз даже известный своей плодовитостью сорт лилий, она требовала внимания и ответственности от ухаживавших за нею людей. Малейшая небрежность при прополке или обрезке, неубранные опавшие листья, оставленный без присмотра отросток оборачивались через какое-то время огромными новыми трудозатратами; в теплое время года жизненная сила растения и неостановимый его рост выходили из-под контроля, оно давало под землей и на поверхности многочисленные отростки, оторванные листья прорастали буквально за одну ночь и тут же пускали корни, отростки тесно сплетались друг с другом и если упустить этот момент, то всего за несколько дней на аккуратных и отделенных друг от друга грядках образовывался непроходимый растительный клубок, не поддающийся обычным садовым инструментам.
Хальвегия была чрезвычайно плодоносной, но и разрасталась она стремительно — с этим приходилось считаться. Уже к моменту присуждения Хальвегу премии эта весьма неприятная биологическая особенность доставляла неприятности, пока только отдельные, но о них уже говорили всюду. Ряд центральноамериканских сортов культуры именно в то лето вышел из-под контроля, потребовались чрезвычайные меры по локализации стремительно разраставшихся на территории свыше ста квадратных километров лиановых джунглей, хальвегия там достигла высоты многометровой башни и в этом запущенном состоянии существенно снизила свою плодоносность. И хотя собираемые урожаи были пока приемлемыми, затраты, которых они требовали, потери в энергии и технике грозили стать непомерными. Почти миллион человек, сменяя друг друга несколько раз в течение суток, заняты были локализацией разрастающихся джунглей, участок за участком обследовали они глубокие рвы, которыми окружен был неистово разрастающийся лиановый комок, пресекая все возможные попытки вегетации. Еще где-то повторилось подобное. Ручная обработка была тяжелой и удивительно трудоемкой, все попытки механизировать сложный процесс оказывались до сих пор неудачными, да и в борьбе с лиановыми джунглями внимательный взгляд и быстрые ловкие руки оказывались незаменимыми рядом с самой мощной техникой. Нельзя было оставить в земле даже самого крошечного корешка, дать ему хотя бы малейший шанс — а ведь корни хальвегии тянулись глубоко в почву.
В инструкциях по уходу за фантастической лианой, составленных лично Хальвегом, содержались неоднократные предупреждения о последствиях невнимательности, небрежности и халатного отношения; все советы по обрезке в период вегетации, по подготовке к зиме, все тщательно продуманные параграфы неизменно заканчивались выделенным жирным шрифтом предупреждением о последствиях.
Но не везде предупреждения эти оказывали нужное действие, а может, их просто не принимали всерьез, упуская из виду, что в сравнении с арбузами, огурцами или кабачками хальвегия представляет собой принципиально иной, новый тип растения.
В последний год жизни Хальвег много поездил по миру, посещая одну за другой плантации хальвегии, в том числе те семь или восемь находящихся на грани катастрофы областей, которые к тому времени возникли. Всюду его встречали с почетом, он, однако, почти не высказывался по существу, производя впечатление довольного жизнью остроумного человека. Интервью его трактовали скорее поведение людей, нежели лианы, он много говорил о добросовестности и ответственности, о том, что радикально победить вырвавшуюся из-под контроля хальвегию невозможно ни химическими, ни биологическими средствами — разве только отравив на долгие века, например с помощью ядерной техники, землю, в которой она произрастает.
Второго большого наступления хальвегии, на сей раз решающего, гениальный селекционер уже не застал: спустя два года после его смерти лиана распространилась по всему североафриканскому побережью, захватила большую часть Апеннинского полуострова, спустилась с Пиренеев на Францию и Испанию, похоронила под собой значительные области Центральной и Восточной Европы вплоть до Урала, огромные пространства Азии, всю Центральную Америку, а также весь бассейн реки Амазонки. Города, где жили прежде миллионы, поросли теперь лиановыми лесами, переходящие один в другой промышленные районы, огромные пространства земли оставлены были людьми и брошены на откуп хальвегии. Более трети человечества самоотверженно боролось с дальнейшим распространением растения — в тяжелейших условиях, вручную, применяя мощную технику только для земляных работ. Сложилась парадоксальная ситуация: несмотря на полную обеспеченность продовольствием — небольшой доли ежегодного урожая хальвегии хватало, чтобы прокормить десять миллиардов человек, — наука и промышленность резко пошли на убыль. Товары, не считавшиеся предметами первой необходимости, постепенно исчезли, за два года как-то незаметно растворились предметы роскоши, сошли на нет индустрия моды и развлечений, утвердилась новая, аскетичная мораль неукоснительного исполнения долга на фронте борьбы с хальвегией. Ученые в сотнях лабораторий во всех частях света изыскивали возможности усмирения неистовой лианы, но первые попытки их были безуспешны. Исследователи блуждали в потемках, ставили эксперимент за экспериментом — в лучшем случае они добивались сомнительных частных успехов, сопряженных с рискованным побочным воздействием на окружающую среду.
Из одной такой лаборатории и прибыл Шпельц, молодой еще человек, дважды отбывший пятимесячную повинность на буйных плантациях хальвегии и теперь — через четыре года после смерти Хальвега — подавший просьбу об увольнении из лаборатории, куда пришел в свое время с университетской скамьи. Хотя по специальности он был химиком, биологический феномен лианы не давал ему покоя, но еще больше — личность самого Хальвега. Шпельц уверен был, что в самой истории выведения лианы таилось нечто загадочное, странное, нутром чуял он, что здесь что-то не так. Не давала ему покоя и загадочная улыбка Хальвега, запечатлевшаяся на всех газетных фотографиях во время последнего его путешествия — улыбка оставалась неизменной. Отдельные фрагменты его нобелевской речи он помнил наизусть; особенно мучили его две фразы. «Человека, — говорил Хальвег, — делают проблемы, и не стоит чувствовать себя обманутым, если решение одной из них тут же повлечет за собой новые; в том ведь и состоит жизнь, чтобы быть все время на уровне новых проблем — вот только проблемы эти должны быть подлинными, плодотворными и соразмерными человеческой сущности». И дальше: «В этом плане я надеюсь, что своим открытием не только способствовал решению одной из проблем».
Сведения о жизни Хальвега были чрезвычайно скупы, биографическая справка занимала места не больше, чем библиография научных трудов. Шпельц рискнул разыскать вдову Хальвега, и ему повезло: на письмо с просьбой о беседе вскоре пришел ответ с дружеским приглашением. Прибыв к ней через несколько дней, он нашел живую, общительную женщину под шестьдесят, встретившую его мило и приветливо. После короткого обмена ничего не значащими фразами она, улыбаясь, сказала:
— Вы ведь не первый. Любопытных слишком много, господин Шпельц. Я прогоняла их всех — были среди них и высокопоставленные персоны. Но к вам я странным образом прониклась доверием. Не ставьте перед собой неразрешимых задач. Жизнь моего мужа полна загадок. Сама я не в состоянии разрешить хотя бы одну из них.
Она во всяком случае пыталась это сделать — достаточно было беглого взгляда на кабинет Хальвега, где царил чудовищный хаос. В этом она призналась немедленно: разобрать горы оставшихся рукописей ей не по плечу. И предложила Шпельцу комнату с полным пансионом. Так он, выдававший себя за союзника ее мужа, с ходу завоевал материнское расположение госпожи Хальвег, при этом он затруднился бы сказать, чему подобный удачей обязан. Он поселился в одной из комнат второго этажа — дом этот Хальвег приобрел на часть суммы Нобелевской премии — и с лихорадочным нетерпением углубился в кипы бумаг, разворошенных перед этим беспорядочной госпожой Хальвег, чувствовавшей, что ее представления о Хальвеге и его жизни нуждаются в существенных дополнениях.
Больше недели потратил он на то, чтобы разобраться в ворохе отдельных страниц, черновиков, тетрадей и досье с вырезками, переворошить груду писем и рукописей, набросков и оттисков статей, рассортировать все это по категориям и внутри каждой категории наметить хоть какую-то хронологию. Все это он разложил на полу кабинета, осторожно перешагивая через драгоценные стопки и связки.
Написанное Хальвегом в течение жизни далеко превосходило и без того впечатляющее количество публикаций; у Шпельца сложилось впечатление, что все научные идеи Хальвега возникали в процессе обработки чистого листа бумаги. Жизнь Хальвега по первому впечатлению представлялась ему непрерывно вращающейся мельницей, перемалывающей мысли, сплошным процессом генерации идей, где биологическая наука была лишь одним из компонентов, небольшим очагом наряду с другими всеобъемлющими очагами беспокойства: возможно, центральным источником постоянной духовной тревоги было опять же нечто биологическое, а именно жизнь как таковая в земной своей целостности, глобальный жизненный процесс, включающий и человека, не позволяющий ему обособиться от окружающей жизни. Идейные построения Хальвега отличались радикализмом и были внутренне противоречивы, они во многом рождались из эмоций, из раздражения по поводу неспособности человека, неготовности его к разумным действиям, чувствовался протест, нетерпение, даже отчаяние, порождавшее фантастические представления, что сводилось в итоге к парадоксальному выводу: человек как нарушитель и даже разрушитель биологического равновесия должен быть самой жизнью поставлен в такие условия, чтоб непрерывно жертвовать собственным комфортом во имя восстановления природного равновесия. Таковы были заметки студента Хальвега уже на самых первых семестрах — утопические грезы, осуществить которые возможно было лишь при условии сказочного расширения тогдашних возможностей науки. Время его идей еще не пришло. Технические изобретения и новые научные открытия дополняли друг друга в теснейшем взаимодействии, которое как раз в период учебы Хальвега привело к возникновению новых, растянувшихся по всему земному шару промышленных районов. Миллионы квадратных километров земной поверхности изъяты были из процесса живой жизни промышленными стройками, потребовалась мощная индустрия искусственного климата, чтоб сохранять в нормальном состоянии перегретую атмосферу, воспроизводить кислород и обеззараживать воду.
На это десятилетие приходятся первые научные успехи Хальвега, а именно в области иммунобиологии. Он разработал новую, в высшей степени важную для геронтологии сыворотку, стабилизировавшую иммунную систему человека. В результате он получил назначение руководителем видного биогенетического института и смог отныне пробовать себя в крупномасштабных исследованиях. Несмотря на это, как явствовало из дневника, он всерьез подумывал оставить науку, чтобы отдаться целиком политической деятельности: он намерен был реформировать человеческую жизнь до основания, вплоть до вековых укоренившихся привычек, изменить пищу, питье, отношение к роскоши, принципы воспитания детей и половой жизни. Напряженная внутренняя борьба рождала мрачные мысли; какое-то время втайне от всех он занимался созданием возбудителя мировой эпидемии, опасность которой пробудила бы человечество к бдительности, к совместным разумным усилиям, направленным на благое дело.
