Читаем Воспоминания собаки Мускуби онлайн бесплатно
Перед вами подлинные воспоминания, — воспоминания собаки Мускуби!
Я не только их написала, но и выпустила в свет. Вы спросите, как я могла своими толстыми собачьими лапами это сделать?
Вы это узнаете, если у вас будет терпение прочесть мои воспоминания до конца. Вы узнаете тогда, сколько я потратила труда и терпения, чтобы выучить буквы.
Я родилась в старинном доме на юге Франции, в провинции Лангедок, которая расположена между берегом моря и Севеннскими горами.
Дом был одноэтажный, двенадцать ступеней вели на крыльцо; на этом крыльце, греясь на солнышке, я любовалась чудным видом: — видела рыбачьи барки на море, видела и горы со снежными вершинами, откуда, весело журча, бежал ручеек и приводил в движение колесо нашей мельницы.
Первые месяцы моего детства протекли очень счастливо; меня находили милой, кроткой, доброй, несмотря на мой неуклюжий вид. Сын моего хозяина, Кабассоля, привязался ко мне, потому что как только я научилась ходить, я стала следовать за ним всюду куда бы он ни шел.
Отец, который ни в чем не отказывал своему единственному сыну, позволил, чтобы я во время обеда и ужина прибегала и ложилась у большого камина в столовой. Там я получала остатки со стола.
Вечером я отправлялась на мою подушку, набитую соломой, и лежала под лестницей крыльца.
Там, среди взрослых собак, — моих товарищей, — я училась, как надо караулить дом. Но как только наступала утренняя заря, я отправлялась на крыльцо и садилась у самой двери, чтобы не пропустить пробуждение моего хозяина.
Часто я сопровождала его на рыбную ловлю; меня особенно занимало наблюдать, как маленькая красная пробка его удочки трепетала на воде, потом ныряла, и как при этом мой хозяин быстро взмахивал удочкой, на конце которой билась рыбка.
Ах, эти рыбы! Они снились мне даже и ночью, а днем я только и думала о них.
Однажды, еще до рассвета, я отправилась одна на берег реки, вытянулась на зеленой траве и стала пристально смотреть в воду.
Вдруг я увидала рыбу, всплывшую на поверхность воды, чтобы погреться на солнце. Пуф… я кинулась на нее с раскрытой пастью, ловко схватив ее за самую середину ее туловища, — это был большой карп.
Я чувствовала, как он извивался между моими зубами, как он бил хвостом, но я его крепко держала.
Поднявшись на берег, гордая своею победой, я быстро побежала к дому, где только что открыли окна.
На крыльце стоял мой молодой хозяин и с удивлением смотрел на меня.
— Папа! Папа! — закричал он, — посмотри какого чудного карпа принесла Мускуби!
— Дай сюда, дай сюда, моя славная собака! — обратился он ко мне.
Я радовалась своему успеху.
Роже, так звали сына Кабассоля, должен был два раза повторить свое приказание. Я не выпускала рыбу и осторожно ее держала: карп был живой.
Прибежала кухарка Мария-Анна, взяла карпа и опустила его в ведро с водой. Тогда все стали обсуждать, каким образом я поймала такую чудную рыбу. — Кучер Адмир уверял, что рыба больная. Другие говорили, что рыба застряла в тростнике и потому мне удалось ее схватить; Мария же, которая меня очень любила, за то, что я никогда ничего у нее не таскала, а, напротив, в ее отсутствие даже стерегла все ее добро от кошки, презрительно пожав плечами, молча показала Адмиру живого карпа в ведре.
Кабассоль подумал, что, вероятно, рыба неосторожным прыжком попала на берег, где я ее и схватила.
Это предположение, конечно, было самым правдоподобным.
Мне хотелось повторить свой подвиг, но уже при Роже.
Когда он, желая поймать такого же карпа, пошел удить рыбу, я первая вскочила в лодку. Причалив лодку к берегу, под тень большой ивы, Роже стал удить.
Хотя я и очень уважала и любила своего хозяина, но должна сказать, что он был плохим рыболовом.
Он выбирал места там, где рыбки плавали на поверхности воды, — он видел рыбок, но ведь и рыбки его видели. Они плавали кругом лодки, догоняя и перегоняя друг друга, всплывали на поверхность воды, увидав какой-нибудь упавший листик, не обращая никакого внимания на нанизанного на удочке червячка.
Мы довольно долго удили, как вдруг я увидала на поверхности большую усатую рыбу.
Я кинулась, как и в первый раз, но без успеха, — рыба оказалась ловчее меня, она нырнула и скрылась. Несколько раз я кидалась за рыбами, когда они появлялись на поверхности воды, но — увы! — также безуспешно. Роже не понимал, почему у меня появилась страсть к купанью, и привязал меня к лодке; он подумал, что мои прыжки напугали рыбу.
За завтраком все над ним подсмеивались. Он решил поэтому никогда не брать меня на рыбную ловлю, считая меня виновницей своей неудачи.
Вечером, взяв ружье, он позвал меня. Он пошел поохотиться вдоль реки, где было много дроздов, среди плюша, обвившего стволы белых заболотней.
В ту минуту как он нагнулся, чтобы поднять свою первую дичь, я вдруг увидала на поверхности воды карпа.
В этот раз я не промахнулась и, как в первый раз, схватила рыбу.
С этого дня я ежедневно, по утрам, отправлялась на охоту за рыбой и в течение месяца принесла Марии-Анне столько рыбы, что ей не пришлось даже ходить на рынок.
Мои удачи причинили мне и много горя! Адмир подумал, что такой ловкий рыболов должен так же отлично ловить и крыс.
А он давно искал крысолова.
Соседние кучера, собираясь по вечерам в трактирах, хвастали друг перед другом подвигами своих собак по этой части.
Только одному Адмиру нечем было похвастаться. Он стал подтрунивать над своими товарищами, доказывая им, что его железный капкан гораздо лучше всякой собаки. Но в душе, конечно, завидовал своим товарищам.
Наконец, самолюбие его было настолько затронуто, что он не выдержал и привел меня с собой в трактир, где, с гордостью показывая меня другим кучерам, заявил, что не пройдет и месяца, как я буду первым крысоловом в околотке.
Поднялся хохот, насмешки.
— Мускуби! Мускуби — крысолов!.. Нет, это слишком смешно!
Мускуби — со своими длинными, бесконечными ногами, длинными ребрами и мордой крокодила!.. Это хорошо для волка, да! Но для крыс! Никогда ничего из нее не выйдет!
Адмир решил на следующий же день начать обучать меня ловить крыс.
Он взял из-за сундука с овсом свою крысоловку. Отвратительное животное, величиной с маленького кролика, яростно хватало обручи клетки своими острыми зубами. Это была крыса. С ней находились еще две крысы, но меньшего размера.
Кучер позвал меня. Эти отвратительные крысы наводили на меня ужас, и я хотела убежать, но напрасно. Злой Адмир загородил дверь конюшни решеткой. Эту решетку обыкновенно ставили днем в дверях конюшни, чтобы куры и цыплята не могли проникнуть. Убежать было невозможно! Пришлось покориться, и я храбро подошла к толстой крысе.
О, как я ненавидела в эту минуту Адмира! По какому праву он распоряжался мною? Разве я была его собака? Конечно, нет. Откровенно говоря, я ненавидела этого тщеславного, хитрого и злого человека. Он каждый день мучил Бижу — пони моего хозяина, когда тот позволял себе шевелиться под его скребницей. Этот славный, милый Бижу, когда я была еще щенком и лежала в его стойле на соломе, часто стоял с поднятой ногой, боясь нечаянно раздавить меня.
Итак я подошла: Адмир, дразня меня клеткой, старался натравить меня на крысу. Я же твердо решила отпустить ее восвояси. Кучер сначала сильно потряс клетку, желая ошеломить животных, затем открыл дверку и выпустил сначала двух маленьких, которых тут же раздавил ногой, а потом третью крысу, предназначенную мне.
— Внимание, Мускуби! — крикнул он и резким движением выбросил бедную пленницу к моим ногам.
Я кинулась, чтобы избавить несчастную от участи, постигшей первых двух крыс и, чтобы удовлетворить кучера, погналась за крысой, два раза обежав всю конюшню.
Разъяренная крыса вскочила сначала на ящик с овсом, потом кинулась к своей дыре; но Адмир предусмотрительно забил ее битым стеклом. Я старалась направить крысу к решетке в дверях. Но крыса или не поняла моего доброго намерения, или была ослеплена солнечными лучами, так как она, попав в угол, быстрым движением обернулась, ощетинившись, оскалила зубы и выпрямившись, ринулась на меня, укусив меня в ухо своими острыми зубами. Я взвизгнула от боли. Адмир, стоя у дверей, с гордостью наблюдал за охотой.
В два прыжка он очутился около меня с вилами. Крыса выпустила мое ухо и, затем, с быстротой молнии, кинулась к решетке и удрала. Я только тогда поняла ее хитрость. Она не решилась раньше убежать таким путем, боясь кучера, стоявшего у дверей.
— Неудача для первого раза, — буркнул Адмир… — такая чудная крыса!
— Скверное животное! — раздраженно крикнул он, обращаясь ко мне, — храбрости ни на грош! Сюда, сюда, Мускуби! — сказал он, все более и более горячась.
Я спряталась в глубине конюшни за снопами соломы, приготовленными для вечерней подстилки.
Голос Адмира меня пугал.
Укушенное ухо болело, я чувствовала, как оно пухло, и мне казалось, что око весит целые пуды.
Я надеялась, что Адмиру надоест меня звать, но я забыла, что этот человек, помимо злости, обладал еще упрямством. Он еще несколько раз позвал меня. Рассердившись еще более, что я не выхожу, он несколькими ударами вил заставил меня выйти. Затем так грубо схватил меня за больное ухо, что я не могла удержаться и завизжала от боли.
— Ты еще не так завопишь у меня! — с яростью крикнул Адмир.
Он потащил меня к шкафу, в котором хранились сбруи и кнуты. Схватив большой хлыст и крепко держа меня, он жестоко стал меня избивать.
Я рычала от боли и злобы, вырываясь от него, я рвалась к двери, чтобы убежать. Испуганный этим шумом, Бижу стал ржать, становиться на-дыбы.
— Подожди немного, и до тебя дойдет очередь! — крикнул ему мой мучитель.
В ожидании очереди Бижу, как только Адмир приблизился к нему, сильным ударом задних копыт отбросил его в другой конец конюшни.
Я воспользовалась этой неожиданною помощью и выбежала на двор.
Этот непривычный шум привлек Кабассоля и Роже. Когда они пришли, Адмир напрасно старался подняться; он лежал жалкий, разбитый, с побелевшими губами и бледным лицом.
Его перенесли в одну из комнат дома. Придя в себя, он стал говорить. Он рассказал целую небылицу: будто я вбежала в конюшню, преследуя курицу (по его мнению, я уже не одну курицу задушила), и, увлекшись погонею, попала между ног Бижу, которую укусила. Бедная лошадь хотела ударить меня задними ногами. Адмир, видя это и желая меня спасти, бросился к лошади, получив весь удар на себя.
— Ох! ох! ох! — простонал он, — какое несчастье! Вот я искалечен на всю жизнь, на остаток моих дней. Я не виню тебя, моя бедная собачка, поверь мне, — обратился он ко мне, — приди ко мне, поздоровайся со мной, подойди! Я, конечно, не подошла к нему.
Вся эта ложь возмутила меня. Я оскалила зубы, которые были уже далеко не маленькие.
— Фуй, гадкая собака! — сказал Роже, отталкивая меня.
— Ах! Не браните ее, Роже, не браните! — сказал Адмир, — животные ведь несознательны.
Это верно, что животные не лицемерят, и если собака, при вашем приближении виляет хвостом, то это не для того, чтобы вас подпустить и потом укусить.
Вечером, а день моей первой охоты на крысу, за столом только и было разговоров об этом происшествии. Кабассоль умилялся добротой Адмира. Роже возмущался моим злым нравом, — он никак не ожидал, что я могу так скалить зубы. Я оказалась подлой тварью в их глазах.
Одна Мария-Анна меня защищала.
— Можно ли знать, как все было в действительности, — говорила она, прибирая со стола. — Одна сторона всегда права. Если бы Муск (ласкательное имя, которое она мне дала) могла бы нам рассказать, как все произошло, то, может быть, все оказалось бы иначе. Во-первых, я никогда не видала, чтобы Мускуби бегала за курами. Это на нее не похоже. Не будет ли вернее, что тем, которые воруют кур и носят их жарить в трактиры, выгодно свалить вину на бессловесных четвероногих животных. Не правда ли Мускота?
Я смотрела на Марию, стараясь выразить в моем взгляде всю мою благодарность, и подошла к ней приласкаться.
— Видите какая она злая. Это все россказни.
— Положительно Мария-Анна не любит Адмира, — сказал Кабассоль, когда добрая женщина вышла из комнаты.
На другой день доктор осмотрел кучера; нашел два ребра вдавленными и прописал шестинедельное лежание на спине.
Что касается меня, то я была присуждена к отправке в горы пасти овец.
Моя ярость, всем теперь известная, обещала быть хорошей защитой для стада от волков.
Никто не позаботился о моем ухе, кроме Марии, которая его перевязала.
С наступлением весны везде стали готовить овец к отправке в горы.
Каждый хозяин отмечал своих овец. Более зажиточные посылали овец со своими пастухами, другие же поручали их пастуху, который переходил из селения в селение и собирал стада.
День отправки стад в горы был для всей округи праздничным днем. Пастухов и овец провожали барабанным боем и игрой на свирели до выхода из селений. День оканчивался танцами и песнями, Я одна была невесела и с грустью ожидала приближения этого дня.
Мне приходилось расставаться с моим хозяином, который, видимо, простил меня, так как по-прежнему был добр ко мне.
Прощайте ежедневные чудные прогулки с ним! Прощайте его ласки!
Я лишилась всего этого, и кроме того вместо супа с мясом, часто с сочными костями дичи, которые я могла грызть в моем обычном углу у камина, меня ожидал грубый черный хлеб, твердый как камень.
Хозяин мой решил, что я рождена быть пастушечьей собакой, и все с ним согласились, Я не раз слышала, что говорили одновременно про Адмира и меня. Говорили:
— Если Адмир не сможет, Тисте очевидно удастся. Это соединение имен с моим, меня тревожило, тем более, что как-то раз прибавили:
— Да ведь это не трудно сделать, — два сухих удара — крак — и готово, она и не почувствует.
— Кто не почувствует? — спросила себя я, — Адмир или я?
Скоро я узнала, и это случилось, как-раз в день моего рождения, когда мне минуло год.
Я уже была большой, сильной, храброй собакой. Мысль сразиться с волками не пугала меня. Но я предпочла бы сразиться с Адмиром. Не за то, что он меня бил — нет; а за ужасную клевету и ложь, из-за которой меня стали считать злой.
И я всей душой жалела бедного Бижу, что ему приходилось оставаться с этим извергом, который, наверное, будет зверски мстить ему за то, что он его покалечил.
Я даже находила, что моя участь лучше его. Вдруг, в одно прекрасное утро (конечно, против моего желания) Кабассоль повел меня в комнату Адмира!
Кучер был уже на ногах, но ему нельзя было еще выходить.
Увидав меня, он стал звать меня, давая мне самые ласковые имена. — Моя Мускеточка, моя маленькая Мумуска!
