Читаем Ловец русалок (СИ) онлайн бесплатно

Annotation

Это сказка о старике, некогда жившем на берегу озера с черной водой, и о некоторых других озерах, где, случается, иногда живут русалки и те, кто их ловит.

Hungry God

Hungry God

Ловец русалок

Небо темнело, туча поднималась, изогнутая как крыло, и мнилось, что там, за горизонтом, скрывается гнездо огромной птицы. Вечер был незрелый, туманный, неотличимый от предрассветной мглы, пасмурное безвременье навалилось, предвещая непогоду и дождь. На земле, копируя изгиб в небе, дугой уходил вперед наезженный тракт, глядел вверх мутными лужами, водой, стоящей в колеях. Всадник ехал по краю, минуя грязь, в которой его конь утопал по самые бабки; нарядный всадник в красно-синем сюртуке, в берете с крашеными фазаньими перьями, и под стать его золотистый скакун с узкой щучьей мордой и голубыми глазами. Даже серость, залегшая кругом, не могла выпить их яркие цвета, и переливающейся пестрой каплей они пробирались на запад, навстречу невидимому, упрятанному в тучах солнцу.

Дорога все менее походила на проезжий тракт и тонула в травах, что корнями безнадежно пытались связать жирную глубокую грязь, ил и гниющие стебли. Звенели цепи уздечки, украшенной цветными стеклами, и конь опускал голову, прикидываясь смертельно уставшим, а через сотню шагов его хозяин увидел то, что раньше учуяли широкие нежные ноздри - ленивый медленный дым, поднимающийся вдали над деревьями. 'Там кто-то живет' - решил всадник и уверенно поворотил в сторону, надеясь найти ночлег под крышей.

Верно, он хотел найти тропу, что вывела бы к жилью, однако вместо этого ненароком потерял из вида дымный хвост очага, что обещал тепло и горячий ужин. Темнело, и туман накатывал белесой непроглядной волной, усилилось эхо, словно поблизости оказалась просторная водная гладь, и вскоре точно, споткнувшись, конь соскользнул задними копытами в воду, перепугался и сбросил всадника. К счастью, тот угодил в воду и ил, и не расшибся, но поминал недобрым словом глупую скотину и безуспешно звал ее обратно, пока пытался выбраться на твердую землю. Он напряженно всматривался во мглу, но видел лишь протянутые к нему сучья чахлых деревьев, что укоренились на болоте, он замерз и выбился из сил, когда услышал, будто его позвали по имени. Нежнейший сказочный голос, равных которому не было, чарующий и манящий, он сулил защиту и отдых, и путник окликнул в ответ, не зная, как обратиться к той, что ждала его где-то в тумане, но, верно, боялась сойти с места, чтобы не потеряться вместе с ним. Дрогнуло сердце, защемило до слез, столь прекрасным показался ответ из-за белесой пелены.

- Я иду, иду! Где ты? - Закричал, вытирая глаза безнадежно грязной перчаткой, и вновь она позвала его по имени, а потом запела, чтобы голосом своим вывести из болот, и не было на свете песни печальней и светлей.

И он шел, бежал, падал и вновь вставал, вода достала ему до колен, а он все спешил и спешил, провалился по пояс и брел, увязая ногами в корнях и иле, шел на зов, что тянулся и звал, как свеча в окне любимой, как трепетное сердце, как нечто настолько совершенное, что просто не должно было существовать в мире. Песня еще длилась, когда кто-то горестно вскричал, тревожа туман, потом оборвалась и, ошеломленный тишиной, путник застыл посреди стылой темной воды и внезапно понял, что не помнит, где берег. Что-то плеснуло, потом еще раз, ближе... огонь!

- Где ты? Отзовись! Я здесь, здесь! - закричал он в отчаянии, замахал руками, поскользнулся и с головой окунулся в гнилую болотную воду, вынырнул, в панике нашаривая ногами дно, пытался отыскать свет, но его больше не было. Вместо этого из мглы почти беззвучно появилась длинная почерневшая от времени лодка. Качнулся у самого лица тяжелый литой фонарь, прикрепленный к носу, почему-то погашенный, закрытый жестяным колпаком.

- Эй, что уставился? Полезай сюда! - загремел над ним голос, сиплый, зычный и резкий, от которого путник едва не заслонился руками, столь невыносимо было слышать подобное после невероятного волшебного пения.

Огромная темная фигура поднялась во весь рост, протянула корявое и скользкое весло. Ухватившись повыше лопасти, он только и охнул, когда некто невероятно сильный вздернул его в накренившуюся лодку, помог перевалиться через борт. Спасенный уселся на скамью, отдышался и, наконец, поднял голову, чтобы рассмотреть того, кто пришел ему на помощь. Это был высокий старик с седыми космами, убранными в растрепанную косу, неведомо, сколько ему могло быть лет, но годы еще не изглодали его до костей, грязная обтрепанная рубаха не скрывала могучих рук, смуглых и узловатых, точно древнее дерево. Из-под кожаного фартука, пестрого от грязи, виднелись добротные чешуйчатые сапоги совершенно невероятного размера. Неровно подстриженная пегая борода скрывала выражение лица, но глаза под кустистыми бровями, горели, точно наполненные черным пламенем - пусть и не видно цвет, но сердце чует жар, и мурашки пробираются по коже.

- Спасибо тебе, дедушка, ты мне жизнь спас, - проговорил путник, оправляя испорченный сюртук, да пытаясь отыскать на голове потерянный берет с перьями. - Я - Эден Глеве, королевский учетчик.

- Далеко же ты забрался, учетчик, - хмыкнул на то старик, совершенно равнодушный к высокому мытарскому чину, отвернулся, отталкиваясь веслом от чего-то за бортом.

- Я ехал из Гвирона, хотел взять северней, заглянуть в местечко Су, где живет моя родня, но, верно, заблудился. Что это за место?

- Озеро Сведах, - коротко бросил старик, и выпрямился на корме лодки, глядя вперед, неподвижный и огромный, точно утес посреди протоки.

Эден хотел бы сказать что-то дельное, как-никак, учетчик, образованный человек, но, к стыду своему, хоть убей, не помнил такого озера, да и учили его названиям лишь местностей да деревень, полагая все прочее лишним. Изредка всплескивало весло, направляя бег неповоротливого плоскодонного суденышка, такого же большого и простоватого, как его владелец, но спаситель и спасенный молчали. Было то молчание привычным и обыкновенным для старика и совершенно неприятным для Эдена, неудобным точно камешек в сапоге, и лишь через несколько минут понял он, что же было не так.

- А как тебя зовут, дедушка?

- Лум.

Только имя, и ничего больше. Да и имя - точно звон колокола над этой черной болотной водой, глухое и странное. Невольно он задал себе вопрос, куда же его угораздило заехать, уж не в самые ли дикие восточные рощи, на которые, говорят, не распространялась даже власть и воля самого Короля, но расспрашивать он не решился, принимая малословность угрюмого старика за затаенную враждебность.

- Дедушка, там лошадь моя потерялась... - Эден так и не решился назвать своего спутника по имени, да и снова заговорить не сразу набрался смелости, лишь после того, как вспомнил про документы, что вез в седельных сумах, да о своем серебре.

- Завтра ее отыщем, - Лум только качнул седой головой, указал на берег, уже совершенно черный. - Темнеет.

Скоро лодка ткнулась носом в ил, и хозяин, едва Эден спрыгнул в прибрежную мель, выволок ее на сушу, снял с носа фонарь и зашагал вверх по берегу, потом словно вспомнил о чем-то, обернулся и махнул рукой замершему у самого уреза воды королевскому учетчику.

Дом старика был приземист и темен, и поставлен почти у самой воды, словно неведомый строитель совершенно не боялся паводков и дождей. Низкий и основательный, сложенный из толстых бревен, крышей он доставал до травы, и трава росла на его крыше, перебиралась и на пристройку с глухими стенами, с широкими воротами, глядящими на озеро. Верно, в этих краях холодная зима и, когда на воде лед, он оставляет там свою лодку - решил про себя Эден и вошел вслед за Лумом в темную и сырую темноту.

Скоро, однако, и темнота, и сырость рассеялись, напуганные жарким дыханием печи, хрустким ворчанием изголодавшегося огня, набросившегося на дрова. В свете коптящей лампы гость смотрел, как хозяин грел в котле похлебку, как выставлял вырезанные из дерева миски, нарезал ломтями ноздреватый серый хлеб. В доме пахло сыростью и чем-то застарелым, неизбывным, запахом какого-то ремесла, что пропитывает стены и их обитателей, но он смотрел на мерцающие сети, грудой лежащие у низкого лежака, разглядывал массивное зубатое копье на стальной кованой подставке, перевязь с разношерстными, изогнутыми и прямыми ножами и скребками, думал и не мог понять, что за занятие связывает все эти предметы. Лум убрал котел и показал, как натянуть веревку у печи, чтобы высушить одежду; Эден неловко справился и сел за стол, кутаясь в колючее шерстяное одеяло. Сказать по правде, он ожидал совершенно несъедобного для городского жителя простоватого варева, которым бедняки набивают животы, чтобы только голод не мешал заснуть, но в лумовой похлебке, прозрачной как лед, плавали только белоснежные коренья, дикий лук и нарезанное крупными ломтями розоватое рыхлое мясо. Ложек у старика не было, подражая ему, Эден чинно хлебал бульон через край и закусывал хлебом, но, стоило ему только попробовать плававшее в миске мясо, как остатки манер покинули учетчика и он выловил следующий кусок руками и жадно съел. Странное, ни на что не похожее, сладковатое и нежное, кушанье это показалось ему самым вкусным, что он когда-либо пробовал. Наконец, отставив опустевшую миску, Эден осторожно спросил:

- А чем ты живешь, дедушка?

- Я ловлю русалок, - с прежним равнодушием ответил Лум, хотя слова эти несли не более смысла, чем если бы он сообщил, что он погонщик ветра или пастух облаков. Могло показаться, что стояла за этими словами некая тайная двусмысленность, и что странный старик собирает водоросли, из которых делают запретный порошок, или охотится на диковинных тварей в восточных заповедных рощах, только вот Лум совершенно не походил на человека, которому понадобились бы эти стыдливые иносказания.

- Но разве бывают на свете русалки, дедушка? - Эден предпочел удивиться, желая вызнать все до конца, но на это старик ничего не ответил, только сверкнул-показался черный огонь под густыми седыми бровями:

- Как и ты, я назначен на свое место Королем, ему виднее, бывают или нет.

Дальше разговор не клеился, и гость прекрасно понимал, отчего - слишком нечасто кто-то, кроме самого хозяина, попадает под эту крышу. Старик жил один так долго, что совершенно забыл, что говорить с другими людьми можно просто для того, чтобы провести время, а не только чтобы о чем-то сказать.

Укладываясь на жесткой лавке, Эден долго не мог уснуть, все ворочался и смотрел, как Лум, пододвинув лампу, чинит стальным крючком и странной нитью свою сеть, могучий старик, в чьих руках крохотное, чуть ли не игрушечное орудие сновало со скоростью напуганной серебристой рыбки.

Он сам не заметил, как уснул и не понял, что его разбудило. В единственной комнате было темно, лампа погашена, но свет еще пробирался через щели вокруг дверцы печи - кто-то подложил новые дрова совсем недавно и отсветов огня хватило, чтобы понять, что хозяина в доме нет. Удивленный, Эден приподнялся, осмотрелся и решил, что старик вышел по нужде, вновь пытался заснуть, кутаясь в колючее одеяло, но тишина длилась и длилась. Не выдержав, он встал и натянул еще сырую одежду, в потемках охнул, налетев на стол, пробрался к выходу и осторожно толкнул дверь. Во дворе Лума тоже не было, и Эден незамеченным вышел, осмотрелся кругом и с удивлением рассмотрел озеро, в котором едва не утонул. Туман ушел, вызвездило и вся черная безмятежная гладь, убегающая от берега вдаль, отражала небесные огни, лишь один огонек был не серебряным, а золотым, и свет его выхватывал из темноты чье-то лицо.

Фонарь! Это был фонарь на носу лодки, Эден вспомнил его и, изумленный, еще раз взглянул на звезды - стояла глухая полночь, что могло понадобиться старику на озере ночью? Скоро лодка подошла чуть ближе и остановилась, уже можно было узнать ее темный силуэт среди бликующей воды, и послышался тонкий, кажется, птичий крик, как будто вздох. И еще вздох, сменивший тональность и сделавшийся словом на незнакомом языке, как будто из песни, от которой нестерпимо болит в груди и кажется, что где-то под панцирем грубости и невыносимого уродства, одевающего весь мир, шевелится нежное и сияющее чудо. Взволнованный, Эден подбежал к самому берегу, но все боялся окликнуть Лума, боялся, что тот не поймет, ради чего шум и что такого услышал его гость, непременно решит, что это только крики озерных птиц. Неожиданно раздался вскрик, жуткий, пробирающий женский вопль, и лицо Лума исчезло из виду, а потом показалась вся его фигура, поднялась во весь рост в закачавшейся лодке. Он удерживал что-то крупное, серебряное и извивающееся. Эден онемел в ужасе, когда понял, что могучий старик поднял, ухватив между локтем и запястьем, тонкую белокожую девушку, облепленную мокрыми серебряными волосами. Она кричала в отчаянии и страхе, но королевский учетчик едва ли мог чем-то ей помочь; еще более беспомощный, чем она, пойманная, он в отчаянии впился скрюченными пальцами в волосы, хотел отвернуться и не мог. Он увидел кольцами извивающийся полузмеиный, полурыбий хвост и знал, что сейчас случится. И еще знал, чье мясо сегодня ел и думал, что его вырвет, но нет, тошноты не было, в горле стоял только холодный ком.

А Лум, жуткий палач-охотник, занес над вырывающимся чудом жуткий крюк, наверное, острый, как бритва, потому что одного только взмаха хватило, чтобы вскрыть нежный живот русалки от ребер до основания хвоста, где у обычной женщины начинаются ноги. Из темной раны хлынула кровь и вывернулись вслед за крюком внутренности, русалка закричала еще, но ее последний вопль уже не походил на сказочное пение, этот истошный нечеловеческий визг оборвался только вместе с жизнью, когда старик швырнул ее на дно своей лодки, только серебряная голова ударилась об борт.

Эден очнулся только когда погас свет фонаря и ловец русалок направился к берегу. Он смертельно замерз и только сейчас заметил это, на негнущихся ногах пробрался в дом, разделся и даже не стал вешать просохшую одежду обратно, положил на лавку в ногах своей постели, лег и отвернулся к стене. Сердце колотилось в ушах и какой-то нерациональный дикий страх подкатывал и отступал, точно волны от брошенного камня - а вдруг, на это нельзя было смотреть, а вдруг, Лум убьет и его, вдруг что-то скажет, насмехнется или выгонит прочь, в темноту и болото. Но ничего не случилось, и старик не сказал ни единого слова поутру, когда они пили его горький травяной чай с пронзительно-сладким медом. Казалось, он все заметил, все знал, увидел по лицу, но ему было... все равно? Эден сам себе казался тенью и только безвольно кивнул, когда Лум вернулся с озера с намытой посудой, сложенной в вычищенный котел и велел собираться.

- Пойдем, поищем твою лошадь.