Читаем Шарманщик (СИ) онлайн бесплатно

Annotation

Сюр Гном

Сюр Гном

Шарманщик

ШАРМАНЩИК

По-настоящему же он любил чинить старые шарманки. Разве шарманки бывают новыми? - спросите вы. Нет, не бывают. Впрочем, как и шарманщики. А ещё он любил на них играть. Да, именно так, одетый в потрепанную одежонку, в скомканной, несуразной шляпе, по большей части валявшейся на тротуаре, под такими же, как и сам, пожеванными временем башмаками, стоя в углу ослепительно неоновых и всё же, беспробудно тёмных улиц оглушительного, оглушающего, глухого ко всему Города, стоя, мимо беснующих сквозь него толп оживших манекенов, зовущих себя людьми, да что там! - искренне считающих себя таковыми. Его шарманка ломала квазигармонию бесноватости, ритм броудова движения толп, не вписывалась в "здесь и сейчас" не только своим видом и видом своего хозяина, но самими издаемыми ею звуками, формой, даже материалом - ведь нет ничего более чуждого безжизненно яркому пластику и синтетике движений и лиц, чем старый, бог весть сколько поколений назад отполированный и исцарапанный деревянный ящик со странно торчащей из него вертящейся ручкой. Несомненно, то была провокация, вызов, живое, музыкальное граффити, призыв к чему-то настолько иному и чуждому, что могло быть лишь неприличным, недозволенным, почти экстремизмом. Хотя, спросите его самого - ни о чём подобном он не помышлял - просто ощущал правильность всего этого, именно такого как есть...

Да, по-настоящему он любил чинить старые шарманки. Но старые шарманки попадались всё реже и реже, собственно, их и изначально-то было, практически, не сыскать, так что на самом деле, ему не удалось починить ни одной, не то чтобы сыграть, стоя на углу мимо-манекенно-неоновых толп.

Поэтому, а быть может ещё и от неизбывной тоски, плавно претворявшейся в тихое, ни кем не замечаемое отчаяние, - он, в угоду маменьке, немного поиграл на кларнете и, как и все, благополучно поступил в университет на чуждый, непонятный ему факультет менеджмента и экономики, таким же неясным образом закончил его с отличием, после чего без труда нашёл себе место в одной из престижных фирм.

Место, но не себя самого. Себя самого он, напротив, потерял начисто. Потеря себя сопровождалась неуклонным продвижением по службе, стабильным ростом и без того немалого оклада, обретением фальшивых друзей, вереницы подруг-однодневок и вороха не-своих привычек, неуклонно формировавшихся в чужой, не его, характер.

Что же удивительного в том, что однажды он женился. Как и всё прочее, потерявшее себя, он сделал это спокойно, продуманно и, казалось ему, вполне искренне. Искренне это казалось и ей. Впрочем, её искренность коренилась не столько в симпатиях к нему самому, сколько в совокупности соотносимости его роста с её каблуками, а его положения, финансов и - главное! - перспективности их роста, - с перспективностью роста её собственных запросов, включая десятки и сотни грядущих, ещё не приобретенных, но столь вожделенно лелеемых, каблуков. Да, - решила она, - это должно сработать. Уж кого-кого, а себя она знала точно, она не была из числа потерявшихся и прекрасно осознавала, чего хочет.

Разумеется, их брак удался. Да и как могло не удасться то, что в основе своей статично и неизменно, а неизменно потому, что пусто. Как может быть подвержено разрушению нечто, что изначально не имело в себе и подобия жизни? Никак.

От того-то они вполне успешно проводили время: баловали себя приобретением пустых, никому не потребных, но всё новых и новых вещей, вояжами по всё более престижным точкам на карте, впечатления от которых были столь же пустопорожними, сколь и мимолётными, благополучно выветриваясь в мельтешении пейзажей, лиц, звуков чужих языков, недоприкосновений к чужим жизням, лишь изредко, словно преисполнясь себя, изливаясь во вне подобиями эмоций, тут же гаснущих в суе иных, неустанных скольжений. Столь же закономерно и незаметно для себя, они родили детей.

Детки, в полном соответствии законам генетики и вселенской справедливости, во всём походили на предков, в особенности же - в пустотности. Но, странное дело, не взирая на, казалось бы, неоспоримое сходство пустот (ведь нет ничего более схожего, чем нули), - его собственные отпрыски так и остались для него сполна чуждыми и непонятными, ни чем не выделяясь в том из всего прочего. Родства, пусть и сколь угодно порожнего, не ощущалось.

Анестезия, проведенная им над собою в юности, продолжала поддерживать его в тумане пустот, а усердно развитая безчувственность ко всему, вполне компенсировала отсутствие всякого наличия. Во всём же прочем он казался на редкость в порядочке. На столько, что, как она и проектировала на заре их отношений, он и вправду неуклонно карабкался по карьерной лестнице, пока однажды, обзаведясь подобающими статусу бриллиантовыми часами, рубиновым перстнем с печаткой и округлым брюшком, - не вошёл в совет директоров гигантской, как спрут МегаКорпорации и, в качестве такового, членом нескольких учередительных советов дочерних компаний. Вяло подумывалось о приобретении собственного банка, газеты или TV-канала. Как альтернатива рассматривалось вполне реальное выдвижение в сенат, разумеется, от правящей партии.

Она тоже не теряла времени даром, оперативно скупая дома, аппартаменты, драгоценности и акции, регулярно открывая и сменяя банковские счета, адвокатов и любовников, шубы и каблуки. Она была по-настоящему счастлива: муж отменно зарабатывал, дети отменно учились в престижных школах, а любовники отменно... эээ... любили. Жизнь удалась.

Как-то раз, в одном из очередных пустошествий по итальянской ривьере, где-то между Тавароне и Монтероссо-аль Маре, он исчез. Просто вышел купить лимонада в придорожной закусочной - и не вернулся.

Честно прождав в машине положенные по регламенту 7 минут, но так и не дождавшись, она, несколько раз нервно просигналив, пересела за руль спортивного седана и мстительно отчалила восвояси, сперва в их приморскую лоджию, а оттуда прямиком в Геную, где прождала ещё сутки в одиноком номере-люкс, то и дело прислушиваясь к тотальному отсутствию хоть каких-либо чувств в себе. На утро, так ничего и не обнаружив, она отправилась в полицию и заявила о пропаже мужа, проклиная необходимость неизбежных при этом утомительных, унизительных и неотвратимых формальностей, прокручивая параллельно и с поразительной скоростью все мыслимые последствия исчезновения. Прокрутив сполна, она позвонила своему адвокату и долго с ним беседовала. После чего успокоилась окончательно.

***

На первой попутке, с розовощеким фермером на громыхающей колымаге, он добрался до крохотной деревушки в окрестностях Фаджионы. Вокруг простирались поля подсолнухов и кукурузы, а выше, холмами, карабкались стройные ряды виноградников. Светило солнце. Земля пружинила под ногами и - удивильное дело! - имела запах! Она пахла солнцем, настоянными на нем травами и собою самой. И он вдохнул всё это - быть может, впервые за десятилетия вообще по-настоящему вдохнул. И улыбнулся. Тоже, впервые по-настоящему. Деловито жужжали шмели. Сверкали на солнце стрекозы. И пахла земля.

Первым делом в подсолнухи полетели оба его новомодных айфона. Подсолнухи едва поклонились в знак принятия подношения и вновь обратились к солнцу. Потом он заметил пугало. Оно успело изрядно обветшать за прошедшую зиму, а потому разжилось его пиджаком - стильным, небесного цвета аксессуаром от Армани, и таким же нашейным платком. Немного поразмыслив, он счёл вполне уместным дополнить его деревянную руку часами от Картье - платиновыми, с 18-ти каратными камнями и вечной атомной батарейкой. Часы смотрелись вполне импозантно. И он вновь улыбнулся.

Вторая попутка увела его дальше, куда-то вглубь холмов, пока он не попросил выпустить ег на мосту через какую-то речку. Как оказалось, то была Флуме Вера. Там он распрощался со своим бумажником - пухлым, лосиной кожи, с дюжиной золоченых банковских карт, крошечным, супермодерным ноутбуком и пачкой визиток и удостоверений, открывавших ему вход и допуск куда угодно. Оставив себе лишь небольшую сумму наличными, он подержал бумажник над водой, разжал пальцы и внимательно проследил за его полётом вниз, в древний ил, на вечное упокоение. Тоько тогда он почувствовал себя по-настоящему свободным. И тут же ощутил зверский голод.

В семейной харчевне неподалёку ему сообщили, что только что освежевали нежнейшего кролика, под имбирем и базиликом, каштанами и местными травами. Вино тоже было местным, совсем молодым, вкуса мёда и цветом настоенного на тех же травах солнца. Никогда в жизни не ел он ничего вкуснее. "Скажите, - спросил он трактирщика, - а нельзя ли тут в округе устроиться на ферму - виноград собирать, ухаживать за лошадьми или ещё чего?" - и получил утвердительный ответ. "Конечно, - ответствовал хозяин, так и сияющий от похвал в адрес своей кухни, - я могу и сам у кузена спросить, если сеньора не слишком волнует высота оплаты" . Совершенно не волнует, - заверил он.

И всё же, что-то неотвратимо влекло его дальше. Так что он, от души поблагодарив, заскочил в проезжавший мимо редкий автобус и тот повёз его дальше, бог весть куда.

К вечеру он добрался до Флоренции и, наведя справки, без труда отыскал недорогую гостиницу, больше напоминавшую ночлежку для студентов, но с номером на одну койку, где даже не удосужились попросить его предъявить документы, спрося лишь его имя, которое он в ту же секунду придумал и произнёс с обескураживающей простодушностью. Он оплатил номер авансом с опцией на неопределенное продление, поднялся в комнатку, - крохотную и опрятную, - широким жестом швырнул на кровать несуществующий багаж и тут же вышел, решив прогуляться.

Вечер только-только опускался на город, но фонари уже зажглись и витрины магазинов так и сверкали упаковками и диковинками. Казалось, вся Флоренция - один сплошной праздничный подарок и, как и всё в Италии, наполовину сказочная, по-хорошему декоративная, так что всё происходящее с тобой воспринималось настоящим лишь в малой степени, тогда как большая, превалирующая над сознанием часть, виделась невсамделишной, словно происходила не с тобой, а с неким отстраненным персонажем, пусть в чём-то и близким тебе, схожим, но всё же не с тобой самим и, если уж чего и стоило опасаться в Италии, так это того, что сказка истает, сон развеется, и настоящее - знакомое, опостылевшее, уверенное в себе настоящее, - в полной мере заявит на тебя права, на тебя, а не на скоропостижно сыгранного тобой сказочного персонажа.

Вскользь узрев всё это очами духа, он вышел на Понте Веккьо и, как завороженный, загляделся в спокойные воды Арно, где отражалась сказка. Разноцветные блики скользили по воде и по нему самому и, чем более преисполнялся причастностью, тем сильнее росло в нём чувство всевозможностей. Ибо, коль сказка позволяет тебе войти внутрь, то уж со всеми мыслимыми и не очень последствиями.

Преисполнившись вдосталь, он продолжил путь с твёрдым намерением затеряться в этом волшебном городе, да так, чтоб не отыскаться уже никогда и, главное, не быть отысканным.

Он дал объять себя хитросплетению проулков, арок и аркад, пьяццо, анфилад и лестничных пролётов, то выбредая на более людные, то окунаясь в гулкость каменных пустот, словно горизонтально проложенных колодцев из никуда в туда же, с крохотными фонтанчиками там, где в колодце полагается располагаться источнику влаги. Камни и кладки, площади и соборы, церквушки и базилики, статуи и барельефы сменяли друг друга с неповторяемостью лабиринта, доколь не удостоверился он в своей окончательной и полной утерянности. Самым решительным образом не имел он ни малейшего понятия - ни где он, ни где его отель, ни куда следует ему идти дальше, да и следует ли.

Тогда-то он её и увидел. Витрина антикварной лавки светилась желтоватым светом, больше укрывая в сумраке, нежели оголяя, лаковую шкатулку красного дерева, серебряный портсигар с росписью, россыпь янтарных мундштуков, китайский веер, трость с набалдашником из слоновой кости, ещё шкатулку, инкрустированную перламутром, дюжину диковинных вещиц неясного предназначенья и... шарманку. Он увидел её в последнюю очередь, словно лавка специально приберегала её напоследок, проверяя на истинность намерений.

Средних размеров деревянный ящик с ручкой на боку и прорезями для звука с трёх сторон. Судя по потускневшему лаку, стершимся узорам и трещине на верхней крышке, этой шарманке был не один десяток лет. Он почувствовал, как дыхание его прервалось, а сердце забилось, будто сейчас, в этот вот самый миг, проходит он наиважнейший из всех экзаменов в жизни. И, как то обычно бывает с сердцами, оно было право. И ещё понял он, что выбора у него нет никакого - просто потому, что свой выбор он уже сделал. И он повернул дверную ручку.

Мелодично звякнув колокольчиком, лавка впустила его внутрь. Хозяин оказался настолько соответствующим окружающему, что едва проступал на его фоне: седенький, с пышными бакенбардами, уже лет, этак, сто сорок, как вышедшим из моды, в столь же старомодном, лоснящемся на локтях сюртуке, с живым, умным и одновременно, лукавым взглядом выцветшей голубизны, - он, казалось, миг тому сошёл со страниц Диккенса. Словно в подтверждение, на улице послышался цокот копыт и мимо лавки, по брусчатке мостовой проехал крытый экипаж с кучером и фонарём на облучке. Мысленно оглядев себя со всех сторон, он ужаснулся несоответствию собственному. "Эх, - посетовал он, - хоть бы нашейный платок..." Но платок украшал шею чучела на подсолнуховом поле.

- Я..., - он растерялся по-настоящему, как школьник перед строгим директором, - добрый вечер. Я тут увидел у вас в витрине... не могли бы вы быть так любезны...

Его пронзил тускло-голубатый взгляд. Пронизал насквозь, как не пронизывал ещё никто и никогда, и длилось это, казалось, малую вечность.

- Шарманка? - спросил антиквар. - Вы ведь о шарманке, верно?

- Да, о шарманке. Видите ли...

- Вижу, - кивнул антиквар, - я вижу. - Его голос был дребезжащий, дряблый, древнее даже его самого, но при этом отличался удивительной политональностью, словно молоточки вконец растроенного клавесина, позабытого и невостребованного, всё ещё не позабыли своих ролей в гармоничном звучании целого.