Читаем Веселая дорога онлайн бесплатно

В нашем классе, если один человек начинает что-нибудь делать, то другие непременно хватаются за то же самое. В этом году, сразу после летних каникул на нас напала мода писать дневники. Мода пошла от Таньки. Она притащила в школу книжку «Дневник Коли Синицына». Хорошая книга. Сразу видно, что писатель Носов разбирается в жизни. Весь класс прочел «Дневник Коли Синицына». Потом Таньку завела дневник, потом остальные…

Лично я моду не люблю. Мода, по-моему, вроде заразной болезни, от которой люди безо всяких причин как будто с ума сходят. Ребята и девчонки стали писать дневники на уроках, на переменах и даже дома. Они делали вид, что дневники страшный секрет, а сами показывали написанное друг другу. Конечно, мальчишки — мальчишкам, а девчонки — девчонкам. Вот тебе и секрет!

А когда ребятам надоело увозиться с дневниками, у меня вдруг появилось желание писать. И вот почему. Я подумал, что, во-первых, никто, кроме меня самого, обо мне хорошо не напишет; во-вторых, можно писать про ребят все, что я о них думаю, и никто мне за это ничего не сделает.

Я сел за стол, положил перед собой тетрадь и начал придумывать, чего бы написать поинтереснее про себя — такое, чтобы все ахнули. Думал, думал и ничего не придумал. Наверное, потому, что я школьник, а не полярник, не моряк и не летчик. Им-то наверняка есть о чем рассказать.

Тогда я махнул рукой на себя и взялся за ребят. Я перебрал в уме всех мальчишек нашего класса и остановился на Славке Ершове. Он у нас редактор стенгазеты. Про Славку у меня сначала пошло как по маслу. Я написал: «Славка — дурак, курит табак, спички ворует, дома не ночует». Мне понравилось, как я пропесочил Славку за то, что он в прошлом году нарисовал на нас с Федором карикатуру в газете. Я хотел песочить Славку и дальше, но у меня как будто что-то заело в голове. Ни тпру, ни ну! Я перечитывал написанное до тех пор, пока не запершило в горле, а в голове стало так пусто, словно из нее пожарным насосом выкачали все мозги. И тогда я понял, что написал чепуху. Славка спичек никогда не воровал и вообще ничего такого дурацкого, что я наговорил на него, не делает.

Я зачеркнул написанное и пошел на улицу проветриться.

Потом я еще несколько дней мучился над тетрадкой, только ничего интересного не смог придумать ни про себя, ни про ребят. Я уже хотел бросить затею с дневник ком, но неожиданно меня осенила идея. Со мной это бывает. Иногда целыми неделями ломаю голову над чем-нибудь и все без толку — в голове сплошной ералаш и ни одной интересной мысли. А потом трах! — и родилась идея. Так было и в этот раз. Я вдруг подумал: «Зачем сочинять то, чего не было? Лучше я стану писать про себя самую что ни на есть правду. Даже если она будет не в мою пользу».

Как только я это подумал, сердце у меня заколотилось быстро-быстро, и мне стало не по себе. Но я решил не обращать внимания на предчувствие. В школе нам объясняли, что разные предчувствия и суеверные приметы — все это чепуха на постном масле, то есть глупость.

Я взял тетрадь и написал на обложке печатными буквами:

Правда о жизни ученика пятого «Б» класса Тимофея Ерохина

Получилось красиво, хотя некоторые буквы почему-то растопырились, а некоторые, наоборот, съежились.

Чтобы не тратить времени на описание самого себя, на следующий день я пошел в школьный врачебный кабинет и выбрал из карточки свои медицинские данные.

Рост — 130 см (В строю я предпоследний).

Вес — 25 кг (Легче меня никого в классе нет).

Обхват груди — 56 см (Наверное, мало!).

В карточке было еще пунктов двадцать про всякие внутренние органы, но это не главное и писать о них не стоит. Лично мне из указанного в карточке не понравилась только одна запись, в самом конце:

«Физическое развитие — ниже среднего».

Между прочим, если я худой, а не толстый, как Федор, это совсем не значит, что обо мне можно писать такие гадости.

Насчет размера моих ушей, цвета глаз и остального прочего я тоже писать не буду. Потому что в зеркале видеть себя — одно, а без зеркала — другое. В зеркале каждый человек себе нравится.

У нас в школе, около раздевалки, висит большое зеркало. Я много раз замечал, что некоторые девчонки на переменах бегают на первый этаж специально, чтобы посмотреть на себя. Они подхватывают друг дружку под руку и ходят взад-вперед по коридору. Делают вид, что заняты важными разговорами, а сами глядятся в зеркало, хотя другие на них никакого внимания не обращают.

Вот поэтому я и думаю, что описывать свою собственную физиономию или фигуру — значит, немного врать. А врать мне нельзя. Тем более, мой отец говорит, что главное в человеке не наружность, а то, что у него в голове и в сердце.

По-моему, отец прав — все в жизни делится на главное и не главное.

Для меня главное — это мама и отец, книги и собаки, школа и еще многое другое.

А не главное, например, физкультура. Она у меня, между прочим, в печенке сидит. Не понимаю, зачем в школе нужна физкультура, если по радио и телевизору про нее каждый день передачи бывают?

Из всего остального, что стоит между главным и не главным, я больше всего люблю сны. Они у меня как продолжение дневной жизни, и я вижу их почти каждую ночь.

Обычно сны бывают черно-белые, как по простому телевизору. Но мне удавалось смотреть и цветные. Сны у меня случаются интересные и не интересные, смешные и страшные, нормальные и чудные.

Месяц тому назад я видел во сне, как я летал. Не на самолете или аттракционе «мертвая петля» в городском парке, а просто так, ни на чем.

В тот день я получил четыре пятерки по разным предметам, и настроение у меня было замечательное. Вечером, когда лег спать, я никак не мог уснуть, потому что во мне звенела и гремела музыка наподобие военного марша. Тогда, чтобы заснуть, я воспользовался верным средством — начал считать слонов: один слои, два слона… сорок пять слонов…

Не помню, на каком слоне я заснул, только вижу: стою в одних трусах посреди большой комнаты и делаю утреннюю зарядку. Вот чепуха! Я ведь зарядкой сроду не занимался. Что будто бы балконная дверь открыта настежь, из нее вместе с солнцем в комнату врывается прохладный воздух. А я не боюсь простуды и бегаю по комнате. Приседаю, делаю наклоны и все остальное, что полагается на уроке физкультуры. Но самое чудное было дальше. Мне показалось, что от физкультурных упражнений у меня по жилам растекается не усталость, а приятная сила. Раньше у меня такой силы никогда не было, и я подумал: «Холодильник, что ли, поднять вверх на вытянутые руки?» Но холодильника я поднимать не стал. Вместо этого, сам не знаю почему, приподнялся на цыпочки, вытянул руки в стороны, как птица крылья, напружинился всем телом и… полетел.

Сначала я попал на кухню и на лету, прямо из кастрюли, напился компота. Потом облетел квартиру. В большой комнате я взмыл к люстре и едва не треснулся головой о потолок. Я пожалел, что у нас тесно от вещей и мне негде как следует развернуться. Тогда я взял и вылетел через балконную дверь на улицу.

Дальше мой сон оказался совсем неправдоподобным.

Я полетел не в кино, не во Дворец пионеров, а на главный городской стадион под названием «Химик». Там шли соревнования между нашей и соседней школой. Об этих соревнованиях две недели подряд объявляли по школьному радио.

Я прилетел на стадион и начал парить над футбольным полем. Сверху мне хорошо были видны трибуны со зрителями, разноцветные спортивные знамена вдоль футбольного поля и огромный плакат со словами из песни: «Чтобы тело и душа были молоды, ты не бойся ни жары и ни холода. Закаляйся, как сталь!» Я подумал: «Насчет стали хорошо сказано, а насчет молодости — это, по-моему, совершенно зря. Ведь соревнуются-то пионеры, а не пенсионеры!».

На футбольное поле вышли две команды, человек по двадцать. Своих я узнал потому, что впереди шел Федор. Он был самым толстым из ребят и казался сверху почти круглым. Команды ухватились за канат и по свистку судьи начали тяпнуть его в разные стороны. Сначала не уступали друг другу, и болельщики обеих школ кричали одинаково громко: «Давай! Давай!» Потом наши начали побеждать, и болельщики из соседней школы прикусили языки. Но когда наши уже почти совсем перетянули противников, Федор вдруг поскользнулся и упал.

Я так и ахнул: «Проиграли наши! Спасать надо!»

Спикировал на футбольное поле и схватился за канат. Во мне было столько силы, что я один смог бы перетянуть целых три команды. Поэтому, когда я рванул канат на себя, противники повалились, как подкошенные.

На трибунах закричали: «Ура Ерохину!» А духовой оркестр грянул приветственный туш. Ко мне подошел Михаил Иванович, наш классный руководитель и учитель физкультуры, и сказал:

— Спасибо, Ерохин. Здорово выручил! Может, ты и в футбол сыграешь?

Лично я до этого случая в футбол никогда не играл, но мне не хотелось огорчать его, и я скромно, по-мужски ответил:

— Сыграю.

И сыграл. Помнится, я так стукнул по мячу, что тот врезался в штангу и перебил ее пополам. Игру остановили, а нашу команду объявили победительницей.

Потом я обогнал всех на беговой дорожке и закинул гранату так далеко, что ее не нашли.

Ребята и девчонки, даже сам Михаил Иванович подбежали ко мне и стали подкидывать на руках. Один раз они подбросили меня почти до облаков. Я закричал с перепугу, и тут послышался голос отца:

— Ну и развоевался! Одеяло на пол сбросил. Вставай, в школу пора.

Я открыл глаза. Рядом с моей кроватью стоял отец и тряс меня за ногу.

— Сейчас… подожди, — сказал я, плохо соображая, что со мной происходит и где я нахожусь.

О своих снах я могу рассказывать сколько угодно. Например, о том, как я летал в ракете на Марс, как вместе с другом Федором воевал против беляков в гражданскую войну или как мы всем классом освобождали из американской тюрьмы Анджелу Дэвис. Такие хорошие сны смотреть одно удовольствие. Но видеть сны про физкультуру лично я больше не хочу. Потому что на следующий день после физкультурного сна Михаил Иванович поставил мне за гимнастические упражнения даже не двойку, а самую распоследнюю оценку — единицу.

Единицу, то есть кол, я получил первый раз в жизни, и у меня прямо кошки на сердце скребли. А Федор сказал:

— Не понимаю, Тимка, чего ты раскис? Радуйся, что кол, а не двойка. Кол лучше — его можно в дневнике на четверку переделать. Соображать надо!

— Мне такое соображать бесполезно, — ответил я, — все равно проговорюсь.

Федор только рукой махнул:

— Ну и зря! Это же вроде военной хитрости, чтобы родителям спокойнее было.

Федор вообще любит хитрить, но хитрости его рано или поздно непременно обнаруживаются.

Прошлым летом я с ним ездил в пионерский лагерь на третью смену. В лагере был свой огород, каждый из отрядов ухаживал за своим участком.

Наш отряд пошел на огород с барабаном и горном, как на праздник. Вожатый сказал перед строем короткую речь о сельском хозяйстве и закрепил ребят за грядками с овощами. Мне досталась морковь, а Федору — свекла. Едва мы начали прополку, как Федор подходит ко мне и говорит:

— Давай поменяемся грядками. Тебе же лучше будет. Свеклу легче полоть, она вон какая большая, а морковь маленькая. И травы на твоей грядке больше.

Я подумал: «Федька прав, на его грядке работать легче. Но тогда зачем он меняется? Наверное, опять хитрит в свою пользу».

Федор словно угадал, о чем я думаю, и сказал:

— Учти на будущее, я это исключительно из-за дружбы делаю.

— Раз из-за дружбы, — согласился я, — тогда ладно, поменяемся.

Мы предупредили вожатого, что поменялись грядками, и стали полоть дальше.

После работы вожатый построил нас и объявил:

— Переходящий вымпел сегодня присуждается Федору Дыблину. Если он и дальше будет так ухаживать за своей грядкой, то, может быть, добьется рекордного урожая, и наш отряд выйдет на первое место.

Федор сказал:

— Я постараюсь.

Никогда бы не подумал, что Федор любит работать па огороде: каждый вечер он брал лейку и в одиночку ходил добиваться рекорда.

А через несколько дней, когда мы снова пришли на огород, то увидели, что морковь на Федькиной грядке почти вся завяла. Вожатый очень расстроился, сказал, что, вероятно, на грядку напало какое-нибудь вредное насекомое, и послал за советом к нашему завхозу.

Завхоз пришел, почесал карандашом за ухом, потом наклонился и выдернул несколько морковок.

— Их кто-то из ребят обгрыз наполовину, — сказал он сердито. — Объел, а потом обратно в землю засунул. Ремнем бы вашего жука-вредителя поучить…

Ремнем Федора, конечно, никто учить не стал — не положено. Зато на отрядном сборе его разобрали по косточкам и отстранили от работы на огороде.

Вот к чему привела Федора хитрость.

С Федором мы дружим с детского сада и, когда надо, помогаем друг другу. Недавно он пришел ко мне и говорит:

— Ты урок по письму сделал?

— Нет еще, — ответил я. — А что?

— А то! Никак не получается. Давай вместе попробуем.

Я открыл учебник, разыскал задание и сказал:

— Подумаешь, дело: сочинить такое предложение, чтобы слово «рожь» стояло в творительном падеже. Да это каждый дурак сможет!

— Ты сначала сделай, а потом говори, — обиделся Федор.

— Перво-наперво, — сказал я, — эту рожь просклонять надо. Именительный падеж: кто, что? Рожь. Родительный: кого, чего? Ржи…

— А может быть, рожи? — перебил меня Федор.

Я рассмеялся:

— Какой еще такой — рожи?

— Ну, обыкновенной… Физиономии, что ли. У собак ее мордой зовут.

— При чем здесь собачья морда? Здесь она никак не выходит, — сказал я.

— А ты откуда знаешь? — начал спорить Федор.

Лично я, врать нечего, слово «рожь» где-то раньше встречал. Но не мог вспомнить где и потому ответил:

— Я точно не знаю, и спорить не хочу. Я просто так думаю. Давай, Федька, лучше — ржи.

— Это ты мне говоришь — ржи? — спросил Федор.

— Кому же еще? Конечно, тебе, — ответил я.

Тут Федор покраснел и чуть не полез на меня с кулаками.

— Ты не дразнись! Я тебе не лошадь! Сам ржи, если хочешь!

— Во чудило! — удивился я. — Ведь я не нарочно. У меня само так получилось. Ну ладно, давай дальше склонять. Дательный: кому, чему? Ржи…

— Ты опять дразниться?!

Мне упрямство Федора надоело.

— Возьми и склоняй сам, — сказал я ему.

— Ну, и просклоняю, — проворчал Федор.

Думал он долго. Потом вытаращил глаза и выпалил:

— Винительный — ржу!..

— Вот видишь, — сказал я Федору. — Сам говоришь, что ржешь, а на меня обижаешься. Ну ладно, теперь творительный падеж: кем, чем?

— Ржой! Чем же еще? — простонал Федор.

— Таких и слов нет, чтобы — ржой. Складнее выходит — ржоем.

— Слушай, Тимка, — спросил вдруг Федор, — а ты знаешь, что такое — рожь?

— Откуда мне знать! — ответил я. — Вроде бы ни разу этого ржоя в глаза не видел. Наверное, и слово-то нерусское. Вот если бы про сурдобарокамеру или еще про что космическое задали, тогда бы проще простого — склоняй сколько влезет.

— Это точно, — подтвердил Федор. — С этим ржом надо во какую голову иметь! — он раскинул руки. — Как у слона! Давай лучше у Таньки спросим.

Я вышел в соседнюю комнату и позвонил Таньке.

— Танька доказывает, — объяснил я Федору, когда вернулся, — как будто рожь — это растение, из которого черный хлеб пекут. Может, и взаправду так? Ведь черный хлеб еще ржаным называют.