Читаем Король Парижа онлайн бесплатно

ДЮМА (Dumas), Александр [Дюма-отец; 24.VII.1802, Виллер-Котре — 5.XII.1870, Пюи (деп. Сена Нижняя)] — французский писатель. Сын республиканского генерала. Был клерком у нотариуса, затем писцом в секретариате герцога Орлеанского (будущего французского короля Луи-Филиппа). Принимал участие в Июльской революции 1830 г. Литературную деятельность начал как драматург — водевиль «Охота и любовь» («La chasse et l’amour», 1825). Успех Дюма принесла постановка его драмы «Генрих III и его двор» («Henri III et sa cour», 1829) — одной из первых французских романтических драм. После того как пьеса Дюма «Наполеон Бонапарт, или Тридцать лет истории Франции» («Napoleon Bonaparte, ou Trente ans de l’histoire de France», 1831) вызвала недовольство Луи-Филиппа, Дюма обратился к нему с открытым письмом, в котором просил не считать его более на службе у Орлеанского дома. Наиболее известные пьесы Дюма — «Антони» («Antony», 1831), «Нельская башня» («La tour de Nesles», 1832), «Кин» («Кеаn», 1836). Его драматургия — значительное явление в истории романтического театра.

В 1835 г. опубликован первый исторический роман Дюма — «Изабелла Баварская («Isabel de Baviere»). В 40-х гг. XIX в. в качестве фельетонов парижских газет один за другим появляются знаменитые историко-авантюрные романы Дюма: «Три мушкетёра» («Les trois mousquetaires», 1844), «Двадцать лет спустя» («Vingt ans aprcs», 1845), «Виконт де Бражелон» («Le viconte de Bragelonne», отдельное издание 1848—1850), образующие трилогию, связанную общностью главных героев — Атоса, Портоса, Арамиса и д’Артаньяна; «Королева Марго» («La reine Margot», 1845), «Госпожа Монсоро» («La dame de Monsoreau», отдельное издание 1846), «Сорок пять» («Les quarante-cinq», отдельное издание 1847—1848) — трилогия о Генрихе Наваррском. Увлекателен приключенческий роман из современной жизни — «Граф Монте-Кристо» («Le comte de Monte-Cristo», отдельное издание 1845—1846). Литературная продукция Дюма громадна: кроме романов и пьес им написаны воспоминания («Mes memoires», t. 1 — 22, 1852—1854), путевые очерки, из которых выделяется описание поездки в Россию в 1858 г. («Из Парижа в Астрахань» — «De Paris a Astrakan», t. 1 — 5, 1858), изобилующее ошибками, но проникнутое симпатией к России. Дюма — автор произведений многих других жанров, вплоть до поваренной книги. Дюма пользовался помощью многочисленных сотрудников, но решающая роль в создании наиболее выдающихся произведений, бесспорно, принадлежала ему самому. Романтика приключений у Дюма часто носит развлекательный характер. Во многих произведениях проявляется свободное обращение с историческим материалом. Нередко важные исторические события мотивируются личными конфликтами. Лучшим романам Дюма присущи увлекательное, стремительно развивающееся действие, жизнерадостность, активное отношение к жизни; его герои, полные энергии, смелости, изобретательности, удачливости, победоносно торжествуют над всевозможными препятствиями и интригами. Это создало исключительную популярность произведений Дюма, среди ценителей которого были К. Маркс, Л. Толстой, Д. Менделеев, М. Горький, А. Луначарский и другие выдающиеся деятели. Поздние произведения Дюма проникнуты пессимизмом, мрачным фатализмом, неверием в силу человеческого разума.

Он принадлежал к тем людям, кто проживает десять жизней, тогда как большинство из нас с трудом изживает одну.

Каким счастьем было бы видеть воочию этого великана ростом больше шести футов, никогда не устававшего и никогда не испытывавшего холода, который смеялся над своими врагами, повторяя: «Ну что вы хотите, я не способен к ненависти. Вот гнев, дело другое, он проходит быстро, а ненависть, — нет, не могу я ненавидеть, — ненависть должна длиться долго». (И эти слова Дюма говорил вопреки тому, что именно он написал «Графа де Монте-Кристо», классический роман о беспощадной ненависти).

Если верить Дюма, то он по меньшей мере тринадцать раз дрался на дуэли вследствие своих недолгих приступов гнева. Один из этих поединков прославился своей краткостью.

Дюма выбрал пистолет, но известный критик Жюль Жанен[1] вскричал:

   — Только шпаги! Оскорблён я, выбор оружия за мной, и поэтому я желаю, чтобы мы дрались на шпагах.

   — Вы с ума сошли! — возразил Дюма. — Разве вы не знаете, что я гений шпаги? Мне известна каждая из двенадцати тысяч двухсот десяти комбинаций, возникающих из восьми основных позиций. Давайте драться на пистолетах, иначе можете считать себя покойником.

   — Вы сомневаетесь в меткости моей стрельбы? Да я одним выстрелом гашу свечу с тридцати шагов. Вы погибли, если возьмёте в руки пистолет!

Растроганные взаимным великодушием, Жанен и Дюма упали друг другу в объятия и расплакались.

О, дуэли Дюма! Им следовало бы посвятить всю эту книгу, ибо в них раскрывается сущность этого человека. Если потребовалось бы определить Александра Дюма одним словом, то им было бы слово «дуэль». Не только в жизни писателя, но и в его романах и пьесах мы беспрестанно слышим возгласы: «К бою! Защищайтесь!»

Тем не менее Дюма не раз отказывался от поединков; так было даже с его заклятым врагом Эженом де Мирекуром[2], который публично оскорбил Дюма в самых грубых выражениях.

Этот инцидент нанёс последний удар и без того сомнительной репутации Дюма-храбреца.

Ставя мелодраму «Застава Клиши» — она рассказывает об отчаянных усилиях Франции не допустить взятия Парижа после разгрома в сражении под Лейпцигом[3], — Дюма решил обеспечить её успех, выставив на сцену настоящие пушки и развернув знамёна, действительно побывавшие в битве. После этого самый робкий критик Парижа без колебаний написал: «Драма Дюма — столь безмерное свидетельство его патриотизма, что невольно удивляешься, почему он не оказал своей дражайшей Франции любезность и не написал её на иностранном языке».

Эта критика привела к тому, что пьесу тотчас сняли с афиши. Потребовал ли Дюма объяснений у критика? Никоим образом. Он пригласил его на ужин в ресторан «Братья-провансальцы» и сказал: «Вы без работы не останетесь. Критический Давид, способный одной фразой сразить моего драматического Голиафа, всегда найдёт место в парижской газете».

«Застава Клиши» была его сорок восьмой или пятьдесят восьмой пьесой, а Дюма предстояло написать ещё с полсотни. Он сочинял их с такой быстротой, что когда рукопись терялась, начисто о ней забывал. Так было, например, когда он послал свою пьесу актёру Фредерику Лёметру[4], не сняв с неё копии. Лёметр рукопись потерял, но не решался признаться в этом Дюма. Через несколько месяцев он отыскал её у себя на чердаке: рукопись была совершенно испорчена дождём, заливавшим её через дырку в крыше.

   — Вы помните вашу пьесу, написанную специально для меня? — наконец спросил Лёметр Дюма.

   — Да, конечно... Быть может, мы всё-таки поставим её?

Лёметр показал, в каком состоянии рукопись, и в отчаянии задал вопрос, сможет ли Дюма когда-нибудь простить его.

   — За что мне вас прощать? — с улыбкой возразил Дюма. — Скорее, я должен вас благодарить; вы, наверное, избавили меня от провала, подобного провалу «Заставы Клиши». — И спокойно швырнул в камин тетрадь, в которой уже нельзя было разобрать ни строчки.

Таков был этот человек. Люди могли не бояться его обидеть, говоря с ним искренне; он всегда был готов ответить им своей приветливой улыбкой и пожатием большой крепкой ладони. Он не только умел прощать, но и умел добиваться прощения у других. К примеру, Мишле[5], узнав, что целые главы из его «Истории Французской революции» перенесены в романы за подписью Дюма, пришёл объясниться с писателем начистоту. Но «плагиатор» очаровал историка до такой степени, что впоследствии Мишле писал ему: «Вы не человек. Вы — стихийная сила!» А Дюма в одной из своих статей отвечал: «Мой дорогой Мишле, признайтесь, что для историков лучше, если их труды читаются как романы, тогда как романы приобретают большую ценность, если они ближе к подлинной Истории».

Хотя его имя встречается во всех периодических изданиях, во всех мемуарах и всех сборниках писем середины XIX века, трудно постигнуть настоящего Дюма. Даже шесть толстых томов автобиографии не создают впечатления[6], будто мы проникаем в глубинную суть его личности. Графиня Даш[7], настоящая графиня, выбравшая в качестве псевдонима кличку собственной собаки, когда обстоятельства вынудили её взяться за перо (она заранее знала, что жизнь литератора — собачья жизнь!), заявила Дюма: «Невзирая на три тысячи страниц ваших «Воспоминаний», вам удалось скрыть самые интересные эпизоды вашей жизни».

   — Разве это моя вина? — пожав плечами, спросил Дюма. — Неужели вы не знаете, что сегодня даже девочек учат читать?

Более откровенный, чем отец, Александр Дюма-сын ответил профессору Эдинбургского университета, попросившему рассказать о его жизни:

   — Автобиографии лишены интереса, ибо ни один человек не осмелится написать о самых значительных событиях в своей жизни.

Когда я прочёл эту фразу, мне показалось, будто отец и сын имели в виду какое-то одно «значительное событие». Плутарх где-то пишет, что у каждого человека в прошлом есть нечто такое, разоблачению чего он предпочёл бы смерть. Ту же мысль выразил и Вольтер: «В любой исповеди таится преступление, которое никогда не раскрывает себя».

В таком случае не была ли у отца и сына одна и та же тайна, которую каждый человек уносит с собой в могилу? Разве можно надеяться раскрыть эту тайну, если прошло так много времени? И тем не менее мне кажется, я её раскрыл. Раскрыл, кстати, совершенно случайно. Я изучал великий шедевр Пьера Ларусса[8] «Универсальный словарь XIX века», но не для того, чтобы прочесть там статьи об обоих Дюма — они короткие и не содержат ничего нового, — а для того, чтобы пополнить моё представление о Париже той эпохи. В «Ларуссе» я наткнулся на то, что, по моему мнению, и содержит разгадку сей тайны.

В середине девятнадцатого века Париж уже начал превращаться из города средневекового в город современный. Барон Оссман[9] ещё не проложил тех просторных проспектов, что должны были помешать парижанам воздвигать баррикады, и охваченные кольцом старых бульваров старинные, по-прежнему очень извилистые улицы часто заканчивались тёмными тупиками. Однако изменения произошли: город больше не освещался свечами, заключёнными в те фонари, которые устанавливались на углу и посередине каждой улицы; во время Великой революции на этих фонарях вешали аристократов под грозный крик: «Бей их!» Тринадцать тысяч девятьсот десять газовых фонарей в фарфоровых шарах, в каждом из которых было проделано тридцать маленьких отверстий, круглый год горели до зари, тогда как старорежимные фонари зажигались лишь с ноября по февраль и к полуночи сами собой гасли.

Париж становился «городом-светочем», но одновременно в нём прокладывали подземные трубы канализации: ими страшно возмущался в «Отверженных» Виктор Гюго[10], поскольку они лишали окрестные поля ценного удобрения.

К тому же появились железные дороги, которые начали разбегаться из Парижа во все стороны; о них Дюма писал: «Вы приезжаете куда надо, прибываете в место назначения. Но разве вы путешествовали? Нет. Ваше тело просто транспортировали так, словно доставили в нужное место труп». И он продолжал предпочитать дилижансы, коих становилось всё меньше. Ему нравилось осматривать деревни, через которые он проезжал, запечатлевать в памяти каждый старый дом, каждый ручеёк, каждый луг; когда дорога поднималась вверх и лошади двигались шагом, он вылезал из дилижанса и шёл следом с ружьём в руке; если поблизости не оказывалось сторожа охотничьих угодий, он подстреливал зайца или куропатку, угощая дичью попутчиков в трактире, где пассажиры дилижанса останавливались на обед. С ещё большим удовольствием Дюма расспрашивал форейторов о жителях и событиях, случившихся в тех местах, где меняли лошадей. Потом, расположившись у камина хорошей гостиницы, Дюма выведывал у жены хозяина один из тех ценных кулинарных рецептов, которые в конце жизни он обнародует в своём «Большом кулинарном словаре».

Путешествуя таким образом, обычно заводишь новые знакомства и переживаешь разные приключения; Дюма рассказывал о своих путешествиях в книгах, что и спустя много лет туристы использовали в качестве «бедекеров»[11], находя их намного увлекательнее, а зачастую и достовернее, чем знаменитые немецкие путеводители.

Ибо Дюма, вернувший жизнь старой Франции плаща и шпаги, в отдельных отношениях тоже являл собой последнего представителя уходящего мира.

В ту эпоху старинные особняки постепенно преобразовывались в доходные жилые дома; позднее спекулянты недвижимостью понастроили в новых предместьях дома качеством похуже. В бывших особняках на втором, самом роскошном, этаже обычно жили домовладельцы: какая-нибудь аристократическая семья или богатый банкир. Третий этаж занимали процветающие негоцианты или чиновники; на четвёртом этаже — здесь потолки в комнатах были ниже, чем на двух «благородных» этажах — проживали буржуа рангом поскромнее, модные актрисы или отставные офицеры. Ещё выше теснились мелкие лавочники, художники, учителя, содержанки. Наконец, в мансардах под самой крышей ютились работницы, украшавшие свои подоконники горшочками с геранью или настурцией. Поскольку в те времена разные классы общества соприкасались друг с другом, это позволило молодым литераторам создать «богему» и воспеть её.

Именно благодаря сему тесному соседству Дюма через несколько дней после приезда в Париж и свёл знакомство с молодой портнихой Катрин Лабе[12], от которой у него родился сын[13], будущий автор «Дамы с камелиями».

Обо всём этом, а также и о многом другом поведал мне большой словарь Ларусса; поэтому совсем неудивительно, что в томе на букву «D» этого чудесного труда я нашёл в статье «дуэль» ключ к тайне Дюма.