Читаем Целитель онлайн бесплатно

Примечание к части

Прода по основному проекту будет в течение двух суток. Мне нужен перерыв от "Макса" - вы не представляете, как сильно я устал о нём писать. А потому, после проды, я буду месяц-два работать только над этим проектом. Но это не значит, что "Шаг" будет заброшен - я продолжу прорабатывать сюжет, собирать материал, делать наброски, если возникнет идея - но не писать худ.текст.

Касательно "Целителя" - жду комментов и мнений. В этом проекте, в отличие от "Шага", я хочу сначала немного затронуть тему магии, но в большей степени, по ходу текста, хочу раскрыть как можно больше разных персонажей. Скажем так, если "Шаг" больше о магии и всяком сопутствующем, то "Целитель" будет о людях.

Спасибо за внимание и понимание.

Сбер. 4817 7600 2582 8777

PayPal - tongodit3@gmail.com

Яндекс 410019411970257

WebMoney -

R880122335276

Z174532754177

Как будет восприниматься мир душой, освободившейся от плоти? Какой вид примет, будет ли душа видеть и слышать в привычном понимании? Да и есть ли эта душа вообще?

Подобные вопросы всплывали порою в моей голове, но специально ответа я никогда не искал. Однако человек предполагает, а Бог располагает, как говорится, а потому и ответы на эти вопросы я получил совершенно неожиданно, и, как положено по закону жанра, в самый неподходящий момент. Момент успешности моей карьеры, личностного роста и благополучия. Мудрёно сказал, но так и есть — когда в жизни всё хорошо, судьба вполне может подкинуть подлянку, и в худшем случае ты умрёшь. И я умер.

Смерть страшна не только ожидающей тебя неизвестностью, но ещё и самим процессом. Глупое стечение обстоятельств, несколько глубоких порезов, и вот я уже нелепо умираю, истекаю кровью, а внезапное осознание, адреналин и учащённое сердцебиение лишь ускоряют процесс. Медленно наступающая тьма растворяет в себе обиду на обстоятельства. Когда даже мысли пропали в этой темноте и казалось, что не остаётся ничего вокруг, как что-то словно взорвалось.

Это сложно, крайне сложно описать словами. Будто ты всегда был слепым, глухим, не мог чувствовать запахов и даже тактильные ощущения были недоступны. Это можно было бы назвать сенсорным шоком, но при этом ты до сих пор слеп и глух в привычном понимании. Словно было некое осознание окружающего тебя пространства, но пространство это было странным и непонятным. Не было ни верха, ни низа, ни каких-то других направлений, а само это пространство было далеко не трёхмерным — нечто большее, всеобъемлющее.

Страх сковал сознание — в этом пространстве ты теряешь себя. Не так, что забываешься и становишься другим, нет. Ты чувствуешь, чувствуешь каждой крупицей сознания, как от тебя эти самые крупицы отщепляются и улетают прочь, смешиваясь с пространством вокруг. Ты знаешь, что лишился чего-то, но уже не знаешь, чего именно. Словно смотришь на медленно рассыпающееся прахом тело, знаешь, что оно рассыпается, знаешь, что только что лишился чего-то, но краткий миг - и это лишение кажется тебе нормальным, а точнее — словно так и было. При этом понимаешь, что это неправильно, а остатки логики намекают, что рано или поздно не останется ничего.

Не знаю, как долго я находился здесь, но к некоему неощутимому моменту страх за себя перешёл в уверенность — нужно что-то менять. Собрав остатки воли в кулак, сконцентрировался и начал пытаться удержать частички себя, не давая им разлетаться. Получилось это далеко не сразу, и к этому моменту я растерял довольно много. Наверное, много, тяжело судить о тяжести потери, ценность которой уже не знаешь.

Убедившись однажды, что частички от меня больше не отлетают, я решил попробовать вернуть утраченное, хоть и не знал, что именно потерял. Просто наобум пытался притянуть к себе хоть что-нибудь и закрепить это «нечто». Однако, вопреки моим ожиданиям, притянутые частички либо не хотели цепляться, либо цеплялись, но тут же отрывались вновь, ещё и унося с собой частички меня. Такая ситуация задела какие-то струны души, и, вознамерившись разобраться с этим плохим миром, пренебрегая собственной сохранностью, я с новыми силами взялся за попытки поглотить «что-то» из окружающего пространства.

Здесь нет ни боли, ни усталости. Мне тяжело судить об успешности моих попыток, хотя со временем различные притянутые частички перестали отлетать от меня и вполне надёжно держались. Однако назрел другой вопрос — сколько их нужно для целостности? И целостности кого? Серьёзно! Кто «Я»? Мои ли частички притянулись? Каждая частичка несёт в себе крупицу информации — ассоциацию, крохотное воспоминание, когда-то обдуманное мнение или идею, мысль и тому подобное. Они все такие разные, и логика подсказывает, что скорее всего противоречат друг другу. Какое-то чувство неправильности не позволяет соотнести ассоциативные ряды сознания рыцаря в железных доспехах, что жил в небольшой крепости, инженера-генетика, приписанного к некоему «второму флоту» Военно-Космических Сил, или, вот, какой-то собаки-дворняжки. Таких осколков было бесчисленное множество, и все разные, неполные обрывки, но я их старательно собирал.

«Кто «Я»?» — очевидный вопрос, но смысл и важность ответа на него были где-то далеко-далеко, главное — набрать частиц, чтобы точно не развеяться, быть наиболее полным. Мне казалось, что даже тогда, только появившись здесь, я не являлся цельным.

Однажды что-то изменилось. Крохотной частью сознания я видел жизнь. Словно я снова живой, маленький, лежу в детской кроватке с деревянной оградкой, знать бы, как эта конструкция называется. Вокруг порою суетятся люди, что-то делают, смотрят на меня странным взглядом. Это всё я чувствовал урывками, кусочками, краем сознания. Да, краем сознания, но это была жизнь. Упорядоченная линейная хронология, и происходит всё именно сейчас — я не мог посмотреть дальше, как с осколками. Но почему тогда «Я» ещё здесь, в этом негостеприимном мире, что первым делом попытался разрушить, растворить меня в себе? Я ещё не собран. Не все осколки. Собранное не упорядочено. Это причина? Нужно собирать…

***

В довольно богатом домике в Кроули, городке к югу от Лондона, царила праздничная на вид атмосфера. Чета Грейнджер праздновали одиннадцатый день рождения своего второго ребёнка, Гектора. Первым ребёнком была Гермиона, а в июле следующего года на свет появился мальчик, Гектор. И всё было бы прекрасно, если бы не его странные отклонения в ментальном плане.

Гектор с самого рождения проявлял абсурдный минимум какой бы то ни было активности. Будучи младенцем, он не плакал. Никогда. Даже испачкав пелёнки или проголодавшись, он мог сохранять молчание и находиться в каком-то отстранённом состоянии, словно и не здесь вовсе. Приходилось уделять ему очень и очень много времени. Порою Гектор словно одним глазком возвращался в этот бренный мир, проявляя какую-то активность и самостоятельность. Но это было редко и ненадолго. Эмме и Роберту было очень тяжело.

Позже, когда Гермиона уже училась ходить, бессвязно лопотать что-то на своём детском наречии, Гектор, которому уже пора бы хотя бы учиться ползать, сохранял полную отстранённость от происходящего, всё так же изредка «возвращаясь» и чуть более активно принимая участие в своём развитии.

В три года мальчик внезапно взял и пошёл. Без подготовки, без ничего. А целью его похода была смена дислокации — из одного угла детской в другой, где больше солнышка.

Примерно так же обстояли дела абсолютно со всем, чему дети обычно учатся. Гектор просто начинал что-то делать, сохраняя абсолютно безучастное лицо, глядя куда-то вглубь пространства пустыми глазами. Это пугало Эмму и Роберта. Это пугало маленькую Гермиону. Это пугало нянечку, которую пришлось нанять, ведь и работать когда-то нужно.

Со временем Гектор приобрёл некую самостоятельность. Будучи всё таким же отрешённым от мира и людей вокруг, он занимался какими-то своими непонятными делами, созерцанием, осмыслением или ещё чем-то. По крайней мере, так считали все в доме, когда мальчик на пару часов залипал в стену. Кто-то, может, подумал бы: «Неужели они не обращались к врачам?». Обращались, и очень даже часто. Вот только никто ничего сказать толком не мог. Однако энцефалограмма вкупе с прочими диагностическими процедурами показала чрезвычайно высокую единовременную активность всех отделов мозга. Строили предположения, теории и прочее, но никаких выводов сделать никто не мог.

К примеру, Гектор мог, если у него было настроение и под руку попадётся карандаш с бумагой, за пару минут создать рисунок фотографического качества. Вот только рисунок чего? Это уже был другой вопрос. Какие-то запредельные, немыслимые человеку объекты и формы, в которых прослеживалась совершенно недоступная пониманию логика. И такое было во всём. Как-то раз Гектор исписал три тетради мелкими формулами, но даже знакомый Роберта, профессор математики, сломал себе мозг в попытках осознать написанное и на месяц слёг в больницу.

С другой стороны, Гектор был довольно самостоятельным, в отличие от детей с аутизмом, и прочими отклонениями. Да, он не мог выполнять сложные комплексы действий, так как быстро уходил в себя, но сиюминутные потребности и операции выполнял так, словно действовал на одних рефлексах по давно отработанной схеме. И, как всегда, смотрел куда-то вдаль, заставляя всех очень сильно переживать за себя. Переживать, да, но для непривычного человека, это — страшная картина.

Гермиона, как и родители, тоже намучалась с Гектором. С семи лет, когда в ней прорезалось окончательное понимание того, что без посторонней помощи Гектор сгинет, девочка начала активно помогать родителям во всём, чтобы уже они могли больше внимания уделить брату — самой ей ну крайне не хотелось. Она помогала по дому, самостоятельно занималась уроками, ища информацию и пути решения своих детских, но важных проблем. Глубоко в душе она, пусть и немного, но недолюбливала Гектора — он источник просто феноменального количества проблем и забот! А ещё родители из-за этого почти не уделяют времени девочке. Пусть на самом деле это и не так, но дети видят всё совсем в ином свете.

А ещё у Гермионы был большой секрет. Она могла делать невероятные вещи, пусть и по большей части случайно, бесконтрольно. Девочка скрывала свой дар к различным телекинезам и подобному от родителей, ведь им и так мороки хватает.

Вот и сейчас, четвёртого июля девяносто первого года, никто не ждал ничего необычного. Очередной скромный праздник, тихий и спокойный. Гектор вместе со всеми покушает торт, получит подарки в виде наборов для рисования, ведь на что-то более сложное у него просто не хватает времени от «проблесков сознательности». В общем, получит подарки и уйдёт к себе, а остальная семья переведёт дух и поздравит друг друга с очередным тяжелым годом. Гермиона обязательно расскажет о своих успехах в школе и скромно потупится на вопрос о друзьях — нет друзей, не до них.

Всё так и шло, и Гермиона скромно уставилась на свои коленки, сидя за столом — озвучили тот самый вопрос. Но раздался неожиданный и совсем не музыкальный звук дверного звонка.

— Я открою, — Роберт, среднего роста русоволосый мужчина, отец семейства, встал из-за стола и направился к двери.

Эмма, коротко стриженная красивая брюнетка, отставила в сторону чашечку с чаем, прислушиваясь к разговору у дверей. Точно так же поступила и Гермиона. Лицом девочка пошла в мать, а вот волосы — этакая смесь обоих родителей, кудрявая, своевольная и непослушная копна разных оттенков русого, от тёмного до очень светлого.

Спустя пару минут Роберт вернулся в гостиную к накрытому столу, а за ним шла высокая статная леди в изумрудном закрытом платье в пол и чёрной мантии. Возраст её был неопределённый, но не молода — лёгкие редкие морщинки и седина выдавали в ней леди много старше Эммы, хотя если не всматриваться, то не дашь и больше сорока.

Леди представилась как профессор трансфигурации и замдиректора Хогвартса, Минерва МакГонагалл. Ловким движением волшебной палочки она убедила присутствующих в существовании магии, чем порадовала Гермиону и удивила родителей. В общем, пришла она, чтобы передать два приглашения на обучение в Хогвартсе. Гермионе и Гектору.

— Профессор, — буквально потемнел лицом Роберт. — С Гектором могут быть некоторые проблемы.

— Что же такое? — удивилась профессор, сидя за столом вместе со всеми и отпивая предложенный чай. — Где, кстати, молодой человек?

— Он у себя, — ответила Эмма.

Все встали из-за стола и направились на второй этаж. Перед самой дверью они остановились, и Эмма вновь заговорила:

— Вы знакомы с таким заболеванием, как аутизм?

— Имею представление, — кивнула МакГонагалл, переведя строгий взгляд на Эмму и Роберта.

— Очень похожая ситуация, но не оно, — кивнул Роберт, а Эмма открыла дверь и все они шагнули внутрь.

Простая комната светлых тонов. Обычная кровать как всегда аккуратно заправлена. Меловая и пластиковая доски на стенах исписаны совершенно непонятными символами, знаками и схемами, редко перемежаясь со знакомыми цифрами. От дальнего угла к окну тянулся шкаф явно для одежды, а рядом был низкий стол, за которым сидеть нужно на полу — на стульях Гектор сидит только в случае необходимости, к примеру, на кухне. Прислонившись спиной к шкафу, на полу сидел черноволосый мальчик, пустой взгляд голубых глаз которого направлен был куда-то вдаль. МакГонагалл даже слегка удивилась тому, насколько ребёнок был симпатичен лицом. Правда, лицо это не выражало никаких эмоций и не несло никаких следов, характерных людям с ментальными расстройствами — просто маска без эмоций. И это вызывало подсознательную тревогу и страх.

— Позвольте уточнить, — после минутной паузы заговорила профессор. — Гектор иногда становится адекватнее?

— Редко и не особо ощутимо.

— Он такой с самого рождения или после какого-то происшествия?

— С рождения. Мы проводили все мыслимые и немыслимые анализы, посещали разных специалистов, но единственное, что удалось выяснить — аномально высокая активность мозга.

МакГонагалл поджала губы и поправила пальцем свои очки.