Читаем Дурак и ведьма онлайн бесплатно

Annotation

Он убеждал себя, что все хорошо. Но в равнобедренном треугольнике между Асей и мамой он был стороной неравной. И как превратить фигуру в треугольник равносторонний, Васятка не знал.

Герман Шульгин

Герман Шульгин

Дурак и ведьма

На душе у Васятки было безлико и ровно. Через две точки – вчера и сегодня – тянулась бесконечная прямая в ненужное будущее.

Он вернулся не в звонко-сладкую жизнь, а в тихую горечь с белыми потолками и облупившейся краской по стенам; словно мертвое насекомое, оставленное висеть на паутине: гипс – снаружи, внутри – пустота.

Мать всегда говорила, что он дурак. «Дурак я и есть, – думал Васятка. – А от осознания вряд ли станешь умнее. С чего бы человеку меняться, он такой как есть – всегда одинаковый, вроде константы. Барахтается среди переменных, захлебывается и однажды идет на дно».

Мать и сейчас повторяла, что он дурак, заливалась слезами – счастьем пополам с болью – и шептала: «Дурак ты мой, дурачок, за что же ты так со мной? Зачем же ты так?» Она целовала его лицо, и ему было горячо и мокро от ее слез.

Он лежал и привыкал к новому и заново – к старому: к этой палате, к жизни. Он пытался вспомнить небытие, но помнил только асфальт – удивительно теплый асфальт, так близко, что различал каждую трещинку, каждый камешек, и черепки от горшка с геранью рядом с собой. Васятка видел, как ветер шевелит пушистые волоски на листьях, чувствовал терпкий запах и вдыхал его, чтобы забрать с собой в пустоту и безмолвие.

Потом замелькали лица – незнакомые, далекие, черно-белые. Они заглядывали в него, хотели увидеть человеческое, живое в расхлестанном по асфальту теле. А он хотел в последний раз увидеть ее, но ее, конечно же, не было. И маленький человек, растоптанный одиночеством под окнами многоквартирного дома, ушел в темноту.

– Я умру? – спросил он у матери, с трудом разлепив губы.

Она заплакала громче, горше.

«Значит, умру, – решил Васятка. – Поделом. Мать только жалко».

Он понял, что должен был испугаться или обрадоваться, но ничего не почувствовал. Смерть – констатация факта.

– Все будет хорошо, сынок, – сказала мать наконец, растирая по лицу слезы вместе с тушью рукавом вязаной кофты.

– Ася не приходила? – робко спросил Васятка, заранее зная ответ.

– Еще чего не хватало. – Мать тут же выпрямилась, подняла голову, сжала губы. Стала в стойку, готовая защищаться и нападать, а может, все сразу. – Да и откуда ей знать? Она ж не звонит. Бросила мое золотце, глупенького влюбленыша, еще пожалеет. А мы сами справимся, да, родной? Не нужна нам эта ведьма, вертихвостка поганая, дрянь. Забудь ты ее, Васятка. Выкинь из головы. Думай о хорошем и поправляйся. А потом мы с тобой заживем лучше прежнего.

«Лучше прежнего», – мысленно повторил Васятка и задумался. Прежнего было много – всякого разного: плохого, хорошего. Хорошо было с Асей: недавно, недолго. Хорошо было с мамой: долго-предолго, но очень давно. Может и правда правильней было б уйти сейчас, пока не вышло ничего лучше, чтобы не замарать, не перечеркнуть то, что было.

– И зачем я, дура, сказала тебе эти окна помыть… – снова заплакала, заскулила мать, прижимая замаранный тушью рукав к глазам. – Господи, да будь я проклята. Накажи меня, но Васятку за что?.. – она вцепилась себе в волосы так сильно, что кожа головы стала пунцовой.

– Мам, ну перестань, – заволновался Васятка. – Ты ни при чем. Не ругай себя. Не надо. Случайно вышло.

– Ох, а я грешным делом подумала, что ты сам, из-за этой стервы решил того… А потом увидела горшок с этой треклятой геранью и успокоилась: ну кто ж из окна будет вместе с горшком прыгать. Ну а дома уже нашла ведро, тряпку, вспомнила, что пилила тебя всю неделю с этими окнами. От надо ж было вот так случиться… Точно бес меня подбивал. Чтоб ему пусто было. Ему и мне.

– Мам, не злись на себя. Все нормально. Я живой. Герань мы тебе новую найдем, у соседки попросим.

– У Татьяны что ли? Да ну ее, с ней свяжешься, потом не отвяжешься…

Мать ненадолго задумалась, потом ее глаза опять увлажнились.

– Ладно, сынок, я пойду, а завтра вернусь. Спрошу у врача, чего тебе можно вкусненького или там витаминов каких…

Она снова расцеловала его и ушла. А ему стало гадко: он подумал, что соврал ей, соврал самому родному, самому близкому человеку.

Васятка закрыл глаза, вспоминая, как нечаянно столкнул с подоконника горшок с белой геранью. Как долго смотрел на темное тревожное пятно земли на асфальте, на белое безмятежное пятно лепестков. А потом шагнул следом.

Ася не любила герань, Ася не любила его. И то, и другое Васятке открылось позже. А пока – он любил, и этого было достаточно на двоих. Даже если бы она подошла к нему и бросила "ненавижу" прямо в лицо, он бы рассмеялся. Не сразу, позже, ведь если Ася хмурит брови и кидается злыми словами, – надо просто немного выждать. Подождать, пока складка над переносицей разгладится и посветлеют глаза. Тогда можно пробовать улыбнуться, поймать ее взгляд. Ася продолжит дуться, но будет смотреть открыто, проще. Она всегда впивается взглядом если не в духе, и зрачки у нее становятся крупные, глубокие, как у кошки, заливая чернотой янтарную радужку.

Они встретились в мае, когда распускалась сирень, а солнце делалось ярким и жгучим. Для Васятки май был просто словом в календаре, цифрой, пятым месяцем года, временем, когда вместо джинсовки можно надеть футболку, но даже в ней становится жарко ближе к полудню. Май был закручен, заверчен, загружен подготовкой к зачетам, курсовыми, контрольными, рефератами, он был расписан почти поминутно, и каждый год проносился мимо – неузнанный, незамеченный, растраченный на все, кроме жизни.

Мать сказала ему: чтобы стать человеком, надо учиться. Ей было сложно работать, воспитывать и снова работать, и чтобы помочь ей, Васятка хотел быть человеком насколько это возможно. Отрадно было видеть, как измученное мамино лицо становится светлым, а всего-то и нужно для этого – быть лучшим. Поэтому, пока его сверстники бегали во дворе – он корпел над тетрадками.

«Потом набегаешься, нагуляешься еще, – повторяла мать, – успеется». Васятка продолжил сидеть за столом, согнувшись под лампой с фиолетовым ободком, пока кто-то, не он, бегал на школьные вечера, пока мальчики и девочки искали друг в друге новое, теплое и пропадали до позднего вечера.

Неожиданно грянул выпускной. Класс Васятки праздновал в школьной столовой, столы были сдвинуты и накрыты. Стояло шампанское как символ взрослости, вседозволенности, но оно быстро кончилось – стали пить водку, и никто не знал откуда она взялась, взрослые не задают дурацких вопросов. Гремела музыка, кружились лица – чужие, чуждые, и, пожалуй, его впервые осенило, что для них он точно такой же чужак. Это было странное чувство. Васятка не заметил, как они повзрослели, как из ребят, что звали его во двор, выросли в других, незнакомых людей.

В ту ночь он напился впервые в жизни. Утром, когда его одноклассники, протрезвевшие и уставшие, встречали рассветом новую жизнь, он встречал ее совсем по-другому.

В комнате горела настольная лампа, та самая, с фиолетовым ободком, и было тошно и тускло от ее желтого света и боли.

Мать сидела за письменным столом, она не повернулась, когда Васятка пошевелился и застонал, только втянула голову в плечи. Он скатился с кровати и, согнувшись, добрался до туалета. Было стыдно и горько. Лучший аттестат школы корчился на кафельном полу и не чувствовал себя человеком. Что-то было забыто, упущено, сделано не тогда и не так.

В комнату Васятка вернулся уже обновленным. Он поклялся себе, что больше никогда не напьется. А потом он поклялся матери.

– Прости меня, – сказал он.

– И ты меня, – сказала она.

Они сидели, обнявшись, глядя в окно, где небо пламенело новым взрослым рассветом.

Жизнь стала прежней, пошла своим чередом. Васятка старался для этого изо всех сил: поступил в институт, с первого дня схватил учебу за горло и больше не отпускал, избрался старостой, вступил в профсоюз. Пока его однокурсники прогуливали, мучились на парах похмельем, ездили на концерты и внезапно женились, он получал повышенную стипендию, грамоты, путевки в санатории, гранты. Ему прочили хорошую работу и зарплату, достойное место для настоящего человека. Оставалось совсем немного до того, чтобы им стать, чтобы кокон раскрылся, распался, и Васятка выпорхнул в мир каким-нибудь замдиректора отделения важного банка. Василием Степанычем с золоченой табличкой с именем на двери. Чтобы мама им наконец-то гордилась.

А потом случилась она, Ася. Она сидела на скамейке в институтском дворе, роняя слезы на белую блузку. И тогда в мир внезапно ворвались солнце, сирень и май.

«Живу, – мысленно закричал человек. Настоящий. – Я живу!»

Васятка подошел к ней смело и прямо, не подойти было преступно, все равно что погибнуть, все равно что убить.

Она сидела, сгорбившись, сжавшись в комок, встрепанная, то рыдала – звучно, в голос, то затихала и только всхлипывала, подергивая плечами.

– Не стоит, – сказал Васятка.

Она не обратила внимания. Сидела, уткнувшись в ладони, спрятавшись в них, маленький напуганный вороненок. – Ничто не стоит, чтобы так себя истязать, даже самое важное.

– Откуда вы знаете цену? – не повернувшись, чтоб посмотреть, кто с ней заговорил, спросила она. – С чего вы решили, будто вправе судить, что стоит, а что не стоит?

– Ничто не стоит, – повторил Васятка. – Откуда-то я это знаю.

Она тяжело вздохнула, сгорбилась еще больше и продолжила плакать, а он продолжил сидеть с ней рядом, потому что не знал, что обычно говорят красивым плачущим девушкам.

– Сегодня годовщина маминой смерти, – вдруг сказала она.

Сердце Васятки дрогнуло. Смерть мамы – это всегда ужасно, сколько бы лет тебе ни было. Как хорошо, что его мама жива.

– Она умерла очень давно, – всхлипнув, продолжила девушка, – и я почти не знала ее, но в этот день я всегда чувствую себя словно в черной дыре – совсем одна в темноте неизвестности. Вот, – она отодвинула прядь черных волос, обнажая хорошенькое маленькое ухо с сережкой. Янтарь в серебре. – Это все, что у меня от нее осталось. Они необыкновенные, сделаны на заказ, ни у кого на свете таких больше нет.

– Очень красивые, – заметил Васятка. И горько подумал, а что же достанется ему после мамы, кроме квартиры, газет и вещей. Найдется ли что-то особенное, отличное от всего, что есть у нее и больше ни у кого быть не может? То, что он будет хранить, как эта милая девушка? Ему стало очень грустно. Стало очень жаль эту девушку, себя и маму. Он вздохнул.

– Заберите у меня, что хотите. Заберите, прошу, только не мучьтесь.

Она вдруг расправилась, раскрылась и повернулась к нему. Глаза у нее были под цвет янтаря – желтые, ясные, и смотрели по-звериному честно.

– Что хочу? – спросила она.

Васятка кивнул.

– Хорошо, – сказала она, словно нечаянно улыбнувшись.

Стало светло, мир зазвенел, задрожал, стал ярким, пропитанный сладким запахом нежной сирени. Словно до этого он смотрел на него через мутное толстое стекло, а теперь, наконец, распахнул окно, впуская в комнату и в себя настоящее и живое.

– Ася, – сказала она, протягивая влажную от слез ладошку.

– Вася, – отвечая на рукопожатие, сказал Васятка, и они рассмеялись.

– Я познакомился с девушкой, – сказал Васятка, и зачем-то добавил: – Мы просто друзья.

Мать быстро глянула на него и тут же вернулась к посуде.

– Она не любит тебя.

Васятка пропустил ее реплику мимо ушей.

– Ася пока поживет у нас, у нее проблемы в общаге. Я отдам ей свою комнату, сам посплю в зале, а…

– Она не любит тебя! – мать бросила тарелку в мыльную воду. Пена брызнула на чистую посуду, на плитку, на фартук. – Она не любит тебя.

– Мам, да Ася хорошая, вот увидишь…

– Не хочу ничего слышать.

– Она тебе понравится…

– Замолчи!

Крик зазвенел у Васятки в ушах. Он отложил ложку в сторону и испуганно заморгал. Мать постояла, безвольно опустив руки, опустив голову, потом достала тарелку из раковины и принялась снова ее намыливать.

– Васятка, ты взрослый мальчик. Квартира наполовину твоя – приводи кого хочешь. Только ты бы выяснил для начала, кто же она такая. А то доверчивый больно. Лапши тебе на уши понавешает кто ни попадя, а ты всему веришь. Да, а еще скажи этой своей, как там ее… Асе, после одиннадцати соблюдать тишину. А то участковому позвоню, ясно?

Васятка оторопел. Мать говорила спокойно, пожалуй, слишком спокойно, ровным безжизненным тоном, механически, четко выговаривая каждое слово. Но у него все заколотилось внутри от неясной тревоги и невесть откуда взявшейся обиды за себя и за Асю.

– Мам, ну перестань, а?

– Не затыкай мне рот, – холодно сказала она, и продолжила с тем же безэмоциональным спокойствием: – Кстати, с утра тоже потише, мне на работу к десяти, так что смело буду вставать в девять, раз завтраки тебе теперь будет готовить эта… Ася. Видишь, во всем есть плюсы, а то я думала до старости буду за тобой как за маленьким ходить.

– Да спи ты до скольки хочешь! – внезапно вспылил Васятка. – Кто тебе не дает? Кто тебя просит вставать ни свет, ни заря, прыгать передо мной, как служанка, будто я сам себе завтрак разогреть не могу!

– А ты можешь? – едко спросила она. – Ты ни-че-го без меня не можешь! Ты беспомощный, как и твой папаня, тоже только и знал, что принеси ему да подай.

– Отца не трогай! – повысив голос, сказал Васятка. От отца в его памяти остался только светлый неясный образ, образ теплый, любимый, а за что – уже и не вспомнить. Он умер, когда Васятке было пять лет, и мать почти ничего не говорила о нем.

Она резко развернулась, подскочила, выкатила глаза – блеклые, с красными прожилками вокруг радужки, зашипела:

– Ты чего орешь, дурак, на мать голос повышаешь? Что соседи подумают? Совести у тебя нет. На свою девку будешь кричать, вон там где-нибудь, – она махнула рукой на окно, – подальше отсюда. – Она ненадолго замолчала, губы у нее задрожали. – Свинья ты неблагодарная.

Васятка опомнился, испугался, крепко обхватил мать за плечи, прижал к себе.

– Ты самая лучшая, – зашептал он ей на ухо, – лучше всех в мире. И никого другого такого у меня нет и не будет. Только не плачь, хорошо?

Мать вздохнула, вытерла фартуком набежавшие слезы.

– Ничего, бывает. Поплакать, говорят, иногда даже полезно.

– Мам, ну Ася поживет у нас ненадолго, ладно? Она правда хорошая, но ты все равно самая-самая.

Мать слегка улыбнулась. Провела рукой по его волосам, взъерошила.

– Ну хорошо, славный мой, пусть поживет. Ненадолго. А ты постригись. Все-таки девушка будет жить, неудобно как-то, что ты у меня лохматый ходишь.

Ася долго отнекивалась, говорила – не надо, зачем, она что-нибудь придумает, справится, поживет у подружки. Но Васятка все же ее убедил.