Читаем Западня на сцене онлайн бесплатно
Глубокая трещина в зеркале разрезала блестящее от крема лицо Клаудии Бордин на две неравные части. Она пригнулась, покачала головой. Просто забавно, как изменилось ее лицо, как оно исказилось! Идеальная маска для «Сказок Гофмана». Как жаль, что нельзя в таком виде появиться на сцене. Эберхард был бы наконец доволен…
Из динамика над дверью послышался треск, и в ту же секунду тесная комната наполнилась дрожащими звуками.
— Солистов просят немедленно пройти в репетиторскую, — послышался голос Вестхаузена. Он задыхался, будто только что бегом взбежал на пятый этаж. — Повторяю: всех солистов просят прийти на разбор в репетиторскую… Господин Пернвиц уже ждет!
Что-то опять затрещало, и вдруг все эти неприятные звуки словно ножом отрезало.
— Похоже, у нашего добряка Вестхаузена опять расшалились нервы. Пролаял что-то, как песик…
Клаудиа Бордин вздрогнула: появления своей младшей подруги она не заметила.
— С тех пор как его назначили ассистентом режиссера, он сам не свой, — ответила она равнодушно, снимая грим у уголков глаз. — Может быть, и нам было бы невмоготу на его месте.
Скомкав сушилку, бросила ее в корзину для бумаги.
— Я смотрю, ты не переодеваешься? Хочешь пойти прямо в этом костюме?
— Эберхард оказал мне любезность и все, что касается моей роли, уже со мной обсудил. Хотя и обсуждать-то особенно было нечего.
Беритт Мансфельд напела несколько тактов из арии Олимпии и присела к своему зеркалу.
«Он поговорил с тобой наедине, чтобы не опозорить свою новую фаворитку в присутствии коллег», — подумала Клаудиа.
— Везет же тебе!
— Правда… Эберхард действительно потрясающий мужчина и большой художник.
Беритт Мансфельд отодвинула в сторону стопочку нот, сняла налобник и принялась энергично взбивать волосы.
— Ты уже все к Рождеству купила?
Клаудиа подумала немного, прежде чем ответить.
— Нет, придется еще раз пройтись по магазинам. Попозже, когда заберу Биргит из садика.
— А Эберхард?
— Мы пойдем вместе…
— Ничего, я просто так. — Мансфельд бросила щетку на столик и вдруг захихикала. — Знаешь, я вспомнила один анекдот. Ну, насчет того, как муж отправлялся со своей женой в универмаг, а там…
— Я слышала, как Вондри рассказал его за обедом. — Клаудиа закрыла свою коробку с гримом, встала и сняла халат. — Я не прощаюсь, мы сегодня еще увидимся.
В коридоре остановилась, глубоко вздохнула. Здесь все пропахло старыми театральными костюмами, дезинфекцией и мастикой. Как все-таки это зловредное насекомое умеет ужалить с невинным видом!
Мимо нее пробежали несколько хористок, поздоровались. Смеясь и щебеча, исчезли на лестнице. Перед гримуборной кордебалета Вондри беседовал о чем-то с одной из танцовщиц, обнимая ее за талию. Он не успел еще переодеться после репетиции «Сказок». Хотя Клаудиа не разглядела ее лицо, она знала, что это Кречмар, жена ассистента режиссера. Полгорода сплетничало об этой парочке, а супруг, как всегда, ни о чем не догадывался.
Со сцены донесся шум, там меняли декорации. Снова из всех дверей открытых артистических уборных послышался задыхающийся голос Вестхаузена:
— Мы ждем солистов… Госпожа Бордин, госпожа Вондри, господин Гюльцов… Поторопитесь в репетиторскую, господин Пернвиц готов начинать… Мы ждем только вас!
Клаудиа направилась в сторону репетиторской. Уставшая и опустошенная, она не ощущала сегодня привычного подъема перед генеральной и внутренней дрожи перед близкой премьерой!
Часы в коридоре показывали десять минут второго. В реквизиторской главный администратор внушал что-то молодому белокурому великану. Очевидно, очень важное, ибо не обращал даже внимания на бутылку пива в его руке. Фамилия этого рабочего сцены, кажется, Крампе. Он в театре совсем недавно, и Клаудиа впервые услышала его фамилию на утренней репетиции. Кто-то сказал, что при перестановке декораций к третьему акту он едва не зашиб Эберхарда. А тот так на него наорал, что Крампе хотел было броситься на него с кулаками., Этого сильного, как бык, парня с трудом удалось удержать… Что ж, Эберхарду не впервой нарываться на неприятности — кому хочешь нагрубит!
Декорации уже убрали, потому что все рабочие сцены — кто один, а кто с приятелем — прямиком направились в театральную столовую. Вид у них был недовольный, они едва удостаивали Клаудиу приветствия. Пропустив их, Клаудиа толкнула тяжелую, обитую металлом дверь. И чуть не ударила ею Вондри. Тенор торопливо извинился, пробормотав под нос что-то неразборчивое, и исчез за кулисами. Самовлюбленный типчик! А все-таки побаивается, когда Эберхард на него прикрикнет.
Только хотела Клаудиа последовать за ним, как заметила Вестхаузена. Обычно взъерошенный и чрезмерно деловитый, ассистент режиссера стоял сейчас неподвижно, облокотившись о пульт, и смотрел вслед тенору. Просто поразительно, до чего у него изменилось выражение лица. А выражение его глаз испугало Клаудиу. Она в нерешительности остановилась.
— Иди уж, иди, — проговорил Вестхаузен, не меняя позы. — Вас что предупреждай, что не предупреждай — все равно бегаете через сцену. — Он вновь обрел вид прежнего, занятого одновременно множеством дел человека. — Да поторапливайся, не то твой муженек еще, не дай бог, лопнет от злости.
Он явно нервничал, расстегивая свой белый ассистентский халат, потом повесил его на крючок у пульта.
Клаудиа предпочла обойти в беспорядке расставленные за сценой столы и стулья. Неужели ему все-таки все известно насчет Вондри и жены?..
Оказавшись под колосниками, еще раз оглянулась. Вестхаузен успел надеть пальто. Сейчас их разделяло все пространство сцены. Грубо подмалеванные кулисы, изображавшие погребок Лютера в первом акте, казались в этом холодном и призрачном свете особенно жалкими и безжизненными.
Потом Вестхаузен сделал какое-то неловкое с виду движение — и погас свет. Внезапно наступившая темнота огорошила Клаудиу, она невольно вздрогнула. Прошло несколько секунд, пока в свете включенных голубых и зеленых ламп принудительного освещения снова можно было различить очертания декораций. Где-то хлопнула дверь, но там, видно, тоже был погашен свет. Клаудиа двигалась к выходу на ощупь. Облегченно вздохнула, оказавшись в скудно освещенном коридоре левой стороны.
В проходе, ведущем к кассе театра, прозвучал как будто высокий тенор Вондри.
— Ты поставил меня в ужасное положение… Если бы я раньше знал…
— … все равно взял бы эту штуку, — договорил за него кто-то другой. — Не нам одним хочется…
Удивленная донельзя, Клаудиа поднялась по ступенькам к двери репетиторской. Этого она от Вондри никак не ожидала: какие-то темные делишки для него важнее хороших отношений с Эберхардом!
Несколько запыхавшись, вошла в комнату.
А там все смеялись, кто сдержанно, а кто и до слез. Главный режиссер Пернвиц, устало переставляя ноты, вернулся к своему креслу. Он только что показал, как неестественно, будто на ходулях, двигается Вондри в роли Гофмана в финальной сцене, а сейчас притворялся, будто реакция коллег ему неприятна. Однако Клаудиа заметила, как он исподтишка бросил взгляд на двух девушек из подшефной бригады арматурного завода — они его обожествляли, и он этим наслаждался. Сколь он все же тщеславен, а ведь при его даровании ему это вовсе ни к чему…
Вондри присел в углу у двери.
В комнате стало жарко. Открыли форточку — потянуло запахом из театральной столовой и кухни… А за окном все еще идет снег. Клаудиа бросила взгляд на наручные часы. Биргит в детском саду их ждет не дождется. Почему Эберхард тянет, пора бы и домой.
Сидевший позади Клаудии художник-декоратор, огромного роста, он почему-то всегда усталый или невыспавшийся, слегка всхрапнул. Испуганно вскинул голову, поднял налитые свинцом веки. Главный режиссер повернулся в его сторону, прикипел к нему взглядом, но так ничего и не сказал.
— Вот как будто и все, — ассистентка захлопнула стеноблок. — Остальное касается осветителей и гримеров.
— Решим вечером, перед генеральной.
— А, может, мне прежде переговорить с ними, чтобы к репетиции все было готово?
— Не возражаю, — Пернвиц снял очки в роговой оправе и пригладил свои коротко стриженные седоватые волосы.
— У меня тоже нет больше замечаний, — сказал главный дирижер Гломбек. — Извини, Эберхард, но мне еще нужно поработать с арфистками. — И, не дожидаясь ответа, набросил на плечи меховое пальто и исчез.
— К сожалению, нам тоже пора, скоро на смену, — инженер из подшефной бригады кивнул девушкам. — Нам было очень интересно поприсутствовать у вас на разборе репетиции. Большое спасибо за приглашение. На премьере мы будем все как один.
Откинувшись на спинку стула, Клаудиа наблюдала, как Пернвиц прощается с уходящими. Он — сама любезность и обходительность! С тем пошутит, того по-приятельски похлопает по плечу, а этому подмигнет. А некоторым женщинам даже ручку поцелует. Мало кто может сравниться с ним в умении расположить к тебе людей и даже восхитить их. Жаль только, что необузданный темперамент порой в какие-то доли секунды перечеркивает достигнутое со столь неподражаемым искусством.
— Итак, мои дорогие, мы остались в своем кругу. Хочу донести до вас еще несколько важных мыслей, много времени это не займет. — Похоже, Пернвиц в прекрасном настроении. — Хотя «Сказки Гофмана» опера фантастическая, мы ни в коем случае не должны это акцентировать в оформлении спектакля. Что сделает ее действие интересным и захватывающим для зрителя? Разумеется, контрасты! Например, сцены в погребке Лютера, как бы исходящие из реальности, должны быть максимально приближены к действительности.
— А разве у нас этого не вышло? — спросил Шумахер, единственный драматический актер в их ансамбле.
Он получил маленькую роль хозяина кабачка Лютера. Вообще-то в театре его воспринимали исключительно в роли председателя месткома. Клаудии он всегда нравился — заботы коллег Шумахер воспринимал как свои собственные, а его готовность прийти на помощь в любое время дня и ночи просто вошла в поговорку.
Пернвиц улыбнулся и добродушно сказал:
— Безусловно, вы старались, Зигфрид, я отдаю вам должное. Однако это лишь первые всплески. В общем и целом диалог звучит тяжеловато, чересчур много пафоса, замедляется темп. А подхватываются реплики просто отвратительно…
— Курить можно?
Баритон Мерц открыл портсигар и предложил сигареты соседям.
— Конечно… Угостит меня кто-нибудь сигарой?
— Извини, Эберхард, но у меня последняя, — Шумахер помахал черной бразильской сигарой.
Клаудиа знала, что, кроме ее мужа, сигары постоянно курит один Вондри. Все знали это, и автоматически все взгляды обратились на тенора. Никто не произносил ни слова, и молчание понемногу делалось неприятным. Один Вондри как будто ничего не чувствовал. Взяв со столика газету, развернул ее и стал вглядываться в какие-то снимки.
Пернвиц побагровел, его голубые, несколько навыкате глаза метали молнии. С трудом владея собой, проговорил:
— Клаудиа, дай мне сигарету.
И с чего только Вондри сегодня так пыжится? Клаудиа протянула мужу пачку «Дуэта» и свою зажигалку. Ну, сейчас разразится скандал, и разбору конца и края не будет.
Пернвиц закурил сигарету, несколько раз глубоко затянулся. Было так тихо, как бывает на сцене, когда кто-то забудет текст или пустит петуха. Актеры сидели, опустив головы. Клаудиа тоже.
— Так на чем мы остановились? — тихо, с наигранным спокойствием спросил сам себя Пернвиц. — Ах, да… Насчет реплик… Дыры, дыры… В диалоге больше дыр, чем в «Швейцарском» сыре… Как у любителей! Сколько раз я повторял вам, что с самого начала зритель обязан ощущать заложенную в вещи энергию. С самого начала — и до конца! Это касается и последней сцены в погребке Лютера, когда конец уже близок… Кстати, о вас, Вондри! — Хрипловатый голос Эберхарда зазвучал громко и угрожающе. — Ваш Гофман — безвольный болван, лишенный собственного «я»… Ничего, кроме жалости, он не вызывает… А как он передвигается по сцене? Как какой-то инвалид. Будучи главным режиссером, я не обязан разжевывать так называемым профессионалам каждую малость…
— С меня хватит! — Вондри вскочил, сжав кулаки. — Я не позволю обращаться с собой подобным образом.
— Я у вас позволения не спрашиваю, Вондри, — перекричал его Пернвиц. — Вы просто-напросто обязаны выслушать то, что считает своим долгом высказать вам главный режиссер. И если я…
Клаудиа и Шумахер невольно поднялись со стульев, но тут открылась дверь, и в репетиторскую заглянул весело улыбающийся режиссер театра Краних, сравнительно молодой еще человек, высокий, худощавый и всегда аккуратно постриженный «под сыщика».
— Я не помешал? — спросил он.
Пернвиц удивленно посмотрел в его сторону и покачал головой.
— Случилось что-нибудь?
— Мне необходимо с вами переговорить, — режиссер отдал присутствующим общий поклон, но на вопросительный взгляд главного режиссера не ответил. — Конечно, мы можем побеседовать в моем кабинете и после разбора.
— Иду. — Пернвиц прошел мимо режиссера, и дверь за ними закрылась.
— На сей раз режиссер появился вовремя, — с облегчением проговорил Шумахер и сел. — С чего это вдруг Эберхард так разбушевался?
— Просто ты его не знаешь, — добродушно заметил баритон Мерц. — Радуйся, что ты из драматической труппы. А вообще-то Эберхард — вулкан. И способен разбушеваться из-за обыкновенной мухи на стене.
— А сегодня из-за сигары, которую ему не предложили, — уточнил Гюльцов, тенор-буффо.
Ему было около сорока лет. Маленький, подвижный, как ртуть, он рано облысел и изо всех сил старался прикрыть лысину длинными волосами с висков. После этих его слов все опять уставились на свои сумки или портфели.
— А почему, между нами говоря, ты не дал ему сигару? — спросил Мерц у тенора, который подошел к окну и пытался что-то разглядеть сквозь снежную круговерть.
— Почему?! — резко повернулся к нему Вондри, распахивая тесно облегающий пиджак. — Да потому, что эти болваны из костюмерной опять забыли врезать в мой камзольчик карманы! И сигары лежат на столике в гримерной!
— Вот и объяснил бы ему. Я бы на твоем месте…
— Да, ты!.. — взорвался Вондри. — Не все такие толстокожие! Или ты считаешь, что после того, как он стер меня в порошок, я обязан был еще что-то ему объяснять? — Топнув ногой, он повернулся к Мерцу спиной. — Иногда мне хочется убить этого спесивого индюка на месте!
— Ну, ну! — Мерц умиротворяюще погладил тенора по спине. — Остынь!
Клаудиа с невольным удивлением посмотрела на Вондри. От него, обычно самодовольного и флегматичного, она такого взрыва не ожидала.
— Ты должна помочь мне успокоить Эберхарда, Клаудиа, — прошептал ей Шумахер. Долговязый председатель месткома явно чувствовал себя не в своей тарелке. — Кому и знать его, если не тебе…
— Он сам успокоится. А если нет… — она пожала плечами.
— Сколько времени, между прочим, может продолжаться разбор? — пробурчал окончательно проснувшийся декоратор.
— Согласно колдоговору последняя репетиция не должна длиться дольше, чем двойная продолжительность самого спектакля, — с важным видом объяснил Шумахер.
— Еще чего не хватало!
