<p><strong>Георгий Раевский. Одинокий прохожий</strong></p><p><strong>Виктор Кудрявцев. «Поэзия — не томный лепет…» (Предисловие)</strong></p>Георгий Раевский (наст, имя и фамилия Георгий Авдеевич Оцуп) родился 29 декабря (10 января 1898 года) в Царском Селе, в городе Пушкина и Анненского. Воспитывался в многодетной купеческой семье. Авдей Мордухович и Рахиль Соломоновна сумели дать своим шестерым сыновьям и двум дочерям отличное образование. Как вспоминал позднее о Царскосельской Николаевской гимназии Э. Голлербах, «золотые медали срывали один за другим бесконечные Оцупы».
Трое из них оставили заметный след в истории русской литературы. Старший, Александр (псевд. Сергей Горный; 1882–1948), был интересным поэтом-юмористом и прозаиком. Умер в эмиграции, в Мадриде. Николай Оцуп (1894–1958), талантливый поэт-акмеист, мемуарист и литературовед, преданный ученик и последователь Н. Гумилева, проведя в изгнании 36 лет, скончался в Париже.
Их младший брат, Георгий, следовавший в своем творчестве традициям русской классической поэзии, взял себе псевдонимом фамилию друга Пушкина. В самом начале 20-х годов прошлого века эмигрировал в Германию, где окончил философский факультет Берлинского университета. В 1924 году Раевский переехал во Францию, активно влившись в литературную жизнь русского Парижа. Входил в объединение «Круг» и близкую к В. Ходасевичу группу «Перекресток» (вместе с Д. Кнутом, В. Смоленским, Ю. Мандельштамом, Ю. Терапиано, П. Бобринским), более того, как писал в своей мемуарной книге «Поля Елисейские» В. Яновский: «в то время часто ронял фразу: “я и моя группа”». Запомнился поэт современникам и как один из авторов острых, порою ядовитых эпиграмм в «Перекрёсточной тетради». Георгий Авдеевич умел предельно лаконично выразить свое отношение к тому или иному человеку, стихотворению, книге; чего стоит, например, «Стая верных» А. Гингера, переименованная им в «Стаю скверных».
Стихотворения Раевского, печатавшиеся в одноименном альманахе, в периодических изданиях были оценены критикой русского зарубежья в основном благосклонно. Рецензенты, отмечая несомненную одаренность молодого поэта, его редкий вкус и чувство меры, тем не менее, ставили ему в вину явное подражание Пушкину и в особенности Тютчеву, отмечали также влияние немецких романтиков (по воспоминаниям Ю. Терапиано, Раевский «был первым (и единственным) гётеанцем среди парижских поэтов»). Суммировал порою излишне эмоциональные оценки критиков В. Ходасевич: «в стихах Раевского уже есть поэзия, но еще нет поэта».
Излишняя строгость к себе, тщательная работа над стилем явились причиной того, что первый свой сборник — «Строфы» (Париж, 1928) — Раевский издал только в тридцатилетием возрасте. В предвоенные годы он широко печатался в «Современных записках», «Числах», «Журнале Содружества», альманахе «Круг»…, его стихи были включены в первую антологию эмигрантской поэзии «Якорь». Не теряя связи с Германией, Раевский участвовал в сборнике русских берлинских поэтов «Невод» (1933), даже намеревался издать здесь вторую книгу стихов. Уже набранная, она не смогла выйти в свет после прихода к власти Гитлера. Начавшаяся вторая мировая война, оккупация Франции фашистами вновь отложили печатание книги. Несмотря на то, что в эмиграции Раевский принял обряд крещения, ему приходилось скрываться от нацистов, одно время — в парижском убежище матери Марии (Е. Ю. Кузьминой-Караваевой).
Изданные в конце концов «Новые стихотворения» (Париж, 1946) были встречены критикой на редкость доброжелательно, многие современники сочли необходимым оценить проделанную поэтом работу. «Книгой достижений» назвал сборник А. Бахрах. Ему вторили в своих рецензиях Ю. Терапиано, М. Слоним, Е. Таубер, Ю. Иваск, отмечавшие «христианскую просветленность» и благородство тона, верность автора неоклассической традиции, глубокой философской проблематике. Последний сборник стихов Раевского — «Третья книга» (Париж, 1953) — закрепил за ним славу одного из лучших поэтов русского зарубежья, не громкого, но убедительного и очень гармоничного, которому все ближе с годами становилось религиозное мировосприятие.
В конце жизни Георгий Раевский обосновался в Германии, работал на радио. 19 февраля 1963 года скоропостижно (от разрыва сердца) скончался в Штутгарте.
<p><strong>СТРОФЫ. 1923–1927. (Париж, 1928)</strong></p>МОЕЙ ЖЕНЕ
<p><strong>«Долгий день еще не прожит…»</strong></p>Долгий день еще не прожит.Что же ясный этот деньХолодком уже тревожитПробегающая тень?— Отшатнись, неосторожный!Будь и слеп, и глух, и нем:Нынче только отблеск ложныйЗавтра станет бытием.<p><strong>«Спасайтесь вплавь, на бревнах, на плотах…»</strong></p>Спасайтесь вплавь, на бревнах, на плотах,На лодках парусных, — на чем попало:Нас предала земля, и на полях,Как серп, волна гуляет. Все пропало!Не злаки, нет, не мирные хлеба,Мы ветер сеяли, слепое племя,И бурю жнем. О, гневная судьба!О, страшное, безжалостное время!<p><strong>«Не плачь! В жестоком мире этом…»</strong></p>Не плачь! В жестоком мире этомНельзя быть хилыми душой.О, если тьма не стала светом, —Мужайся: свет не станет тьмой.Когда же нам не доведетсяЗемной преодолеть недуг, —Мой друг, мой утомленный друг,Утешимся!.. Что ж остается?<p><strong>«Все забыто: и образ, и отзвук, и даже названье…»</strong></p>Все забыто: и образ, и отзвук, и даже названье,Все пропало, исчезло, — и снова один я стою.Этот обморок памяти слабому мне в наказаньеЗа сомненья и страхи, за скудную веру мою.Дай найти мне такое тяжелое, нежное слово,Чтобы вновь обрести над тобою забытую власть:Как корабль затонувший со дна поднимают морскогоДай мне силы припомнить тебя и узнать, и заклясть.<p><strong>«Нет, мы не бодрствуем, — мы спим…»</strong></p>Нет, мы не бодрствуем, — мы спим,Мы спим, не в силах пробудиться,Нам пробужденье только снитсяСквозь памяти летящий дым.Что ж эта горсть дневных тревог,Волнений, горестей и боли?На перекрестке двух дорогВзметнулась пыль, — и нет уж боле.<p><strong>«Сухой песок, песок сыпучий…»</strong></p>Сухой песок, песок сыпучийЗанес мой скудный водоем.О, Господи, пошли мне тучиТяжелые! Пускай дождемНизринутся, сметут и смоютВсе, что годами налегло,И воды хлынувшие взроютПервоначальное русло.Чтоб днем и ночью предо мноюПоток таинственный бежалИ жажду хладною струею,Не утоляя, утолял.<p><strong>«Что ты гордишься, певец?..»</strong></p>Что ты гордишься, певец? — Смотри на простые ремесла:Ты слагаешь стихи, возводит плотник строенье.Горе тебе и ему, когда нечестной рукоюМерили вы: упадут и в пыль превратятся обломки.Будь смиренен и прост. И помни: из тех же деревьевМожно дома воздвигать и звучные делать свирели.<p><strong>Конькобежец</strong></p>Вот разбежался, рукою взмахнул, упругим движеньемРежет зеркальную гладь, ровный чертя полукруг.Хрупок обманчивый лед, глубоки озерные воды:Он и не смотрит туда, тешась мгновенной игрой.<p><strong>Крысолов</strong></p>Заиграл крысолов, запела звонкая дудка.Лапками дружно стуча, крысы за песней бегут.Он же, ладью отвязав, плывет и поет и играет; —В синих прозрачных волнах бедные тонут зверьки.<p><strong>«Как женщина, изменчива весна…»</strong></p>Как женщина, изменчива весна.Еще в ночи шумела непогода,Но день блеснул, — и вот уже природаВоскресной легкой неге предана.Как эго прихотливое убранство,Что процветет и распадется вновь,Напоминает мне твою любовьИ милое твое непостоянство!<p><strong>«Я в сердцах ударил палкой…»</strong></p>Я в сердцах ударил палкойПо осиному гнезду,И с сухим и легким трескомВмиг рассыпалось оно.И рассерженным и шумнымЖелтым роем окружен,Я бежал до самой речки,Отбиваясь и крича.Но и там еще, сбегаяК благодетельной воде,Все я слышал за собоюЗвонкий и веселый смех.<p><strong>«Вотще пред Вами, ангел мой…»</strong></p>Вотще пред Вами, ангел мой,Я рассыпаюсь мелким бесом:Хоть бы кивнули головой,Хоть бы взглянули с интересом!Иль нынче бесы не в чести?Иль ангелам не столь присталоБеседы мирные вестиС врагами кроткого начала?Но успокойтесь! Не ищуПобеды радостной и злобной:У Ваших ног, бесам подобно,И верую, и трепещу.<p><strong>«Слава тебе, наступающей день! хвала тебе, солнце!..»</strong></p>Слава тебе, наступающей день! хвала тебе, солнце!Каждому зверю в лесу, пробужденному гулом и светом,Каждой птице в полях, взлетающей в утренний воздух, —Всем мой братский привет: не гостем случайным сегодняК вам пришел я сюда, на этот ликующий праздник, —Нет, как равный стою средь равных. Уже встрепенулсяВетер, качаясь, гудят вершины столетних деревьев,Над озаренной землей звенит, и гремит, и несется:Слава тебе, любовь, хвала тебе, жизни начало!<p><strong>«Зеленая волна, зеленая трава…»</strong></p>Зеленая волна, зеленая трава,И волосы твои оттенка изумруда,И льющихся небес густая синева, —Какое празднество для глаз, какое чудо!Свалившейся травой мелькнет ли жизнь моя,Волна ль ее умчит в стремительном теченье, —Что, милая, мне в том? — сегодня видел яПрироду и тебя в таинственном смешенье.<p><strong>«Мой Друг, тебя я видел нынче спящей…»</strong></p>Мой Друг, тебя я видел нынче спящей:Лежала тень вокруг сомкнутых век,Спокойная вздымалась грудь не чащеВолны вечерней, плещущей о брег.Когда ж, едва расслыша вздох глубокий,Я низко наклонился над тобой, —Мелькнул в лице какой-то свет далекийИ в воздухе взмахнула ты рукой,Еще не просыпаясь. На мгновеньеЯ видел — не томленье и не страх, —Лишь дрожь неотошедшего виденьяВ твоих полураскрывшихся глазах.<p><strong>«Полдневной щедростью согрета…»</strong></p>Полдневной щедростью согрета,Ты прилегла на мягкий мох, —И — счастья робкая примета —Полуулыбка, полувздох.Неясным трепетом тревожитЧуть побледневшие черты.Ты спишь. — Душа моя не можетХранить подобной немоты.О, как мучительно, как страстно,С неутешимостью какойЛюблю твой тайный и прекрасныйМимоидущий лик земной.<p><strong>«Отраден мне твой проблеск нежный…»</strong></p> 
