Читаем Сказание об Омаре Хайяме онлайн бесплатно
Георгий Гулиа
Сказание об Омаре Хайяме
СОДЕРЖАНИЕ:
Читающему эту книгу
Сказание об Омаре Хайяме. Роман
Омар Хайям. Рубаи
Об авторе
ЧИТАЮЩЕМУ
ЭТУ
КНИГУ
Время меняет все: оно сильнее песчаной бури в пустыне, с ним даже не сравнится мощь океанского прибоя. Его особенность заключается в том, что действует оно исподволь. Когда спит весь мир, когда утихают бури и прибои - не спит только Время: его сила в постоянном бодрствовании и великой работоспособности. Оно даже сильнее огня, который так обожал Зороастр, или Заратуштра (Зороастр, или Заратуштра- мифический пророк. Предание приписывает ему создание религии древних народов Ирана, Средней Азии и Азербайджана зороастризма.)
Может быть, в Ахримане - начале всяческого зла и тьмы - и заключена часть грозной силы Времени. Об этом еще надо подумать, освежив в памяти все, что говорили зороастрийцы-огнепоклонники в письменах своих.
Время способно низвергнуть большой город и возродить к жизни незаметное поселение. Так, например, случилось с некогда великолепным Нишапуром и некогда жалким Ноканом. Последний сделался столицей нынешнего Хорасана - Мешхедом, а первый - простеньким городком, главная достопримечательность которого - могила Омара Хайяма. Не будь здесь этой могилы, что бы сталось с Нишапуром?! Едва ли спасли бы его даже копи, в которых добывается знаменитая бирюза.
Кого после этого может удивить утверждение, что господин Рахмат Даштани неузнаваемо изменился? Он уехал в Париж цветущим человеком - молодым львом, а вернулся в родной Нишапур стариком. Он был богат и славен и превелик умом и ученостью.
Но что он сделал за свою жизнь? Чем прославился? Во имя чего копил он знания свои? И на что потратил деньги, доставшиеся ему от родителей? Теперь это уже вопросы праздные и представляют лишь частный интерес для людей, живущих в переулке Моштаг. То есть для ближайших соседей господина Даштани.
Я с трудом обнаружил переулок Моштаг, проплутав по улицам Алиов и Арк, Фирдоуси и Даран и трижды пройдясь по узеньким Мар-Мар и Чахаррах. Мало кто знал дом господина Даштани - этого анахорета-добровольца. Мне сказали, что юность свою провел он в этом городе, учился здесь же, потом в Мешхеде и Тегеране. Господин Асефи - смотритель мемориала Омара Хайяма - наговорил о нем много любопытного и очень советовал побеседовать с ним. Не преминул также сказать и несколько слов о странностях Даштани.
Самая главная из них - затворничество. И неизбывная любовь к Омару Хайяму. Что общего между аскетом и блистательным жизнелюбом Хайямом?
Рахмат Даштани в свое время покинул Тегеранский университет и поступил в Сорбонну. Прожил в Париже без малого сорок лет и, подобно Хайяму, вернулся в родной город.
Я все-таки нашел Рахмата Даштани. Пожилая служанка, оказавшаяся азербайджанкой из Решта, несколько оттаяла, услышав мою не очень связную азербайджанскую речь. Я заявил, что не уйду, пока не увижу господина Даштани. Вдруг появился и сам хозяин дома. Он был высок, сухощав и сед, с большими черными глазами. И, я сказал бы, при полном параде: белоснежная рубашка, модный галстук, серый костюм из материала, именуемого, кажется, "тропикаль".
Он протянул тонкую, холеную руку и провел меня в тесную гостиную, затемненную металлическими жалюзи. И тотчас же перешел на чистейший русский язык. Я ему тут же высказал все, что думаю о Нишапуре, об Омаре Хайяме, об ученых трактатах и поэзии его.
Служанка принесла нам чаю.
- Сколько у вас времени? - спросил меня господин Даштани.
- Если речь идет о Хайяме - сколько угодно, - так сказал я.
- Вы о нем много прочитали книг?
Я ответил господину Даштани: почти что все, что есть на свете (это была неизбежная в ту минуту гиперболизация). Он улыбнулся.
- В таком случае, - сказал он, - я не буду касаться книг. Совсем не буду. Я расскажу о том, что удалось мне установить по старинным рукописным фрагментам и народным преданиям. Может быть, вам это пригодится.
Говоря откровенно, я был вне себя от радости: это как раз то, что мне особенно необходимо!
- Первое, - сказал очень тихо господин Даштани, - Омар Хайям был Человек. - И сделал долгую паузу.
По-видимому, это банальное утверждение было высказано неспроста. Я слушал внимательно.
- Не надо делать из него ни пьяницу, ни трезвенника, ни аскета, ни ловеласа в стиле французских романов прошлого столетия. Он был такой же, как все мы: холодал и голодал порою, жил прекрасно порою, много думал и много работал. Но при этом успевал и любить. Кого? Я бы сказал так: Человека вообще. Может, вы спросите: а любил ли женщин? Я скажу вам: да, и очень! Вы в этом убедитесь из моих рассказов. Учтите; в двадцать семь лет Омар, сын Ибрахима, по прозвищу Хайям, то есть Палаточник, был уже известным ученым и статным мужчиной.
И он стал рассказывать...
Я записывал самое главное конспективно, чтобы уже там, в Тегеране, в "Парк-отеле", расшифровать и расширить по памяти свои записи.
Наш разговор затянулся до вечера. Но не закончился. Наутро я снова посетил господина Даштани. И мы снова долго, долго беседовали. Точнее, я слушал его, время от времени прерывая вопросами... И я потерял счет времени и выпитым чашкам чаю...
Эта книга в некотором роде следует рассказу Рахмата Даштани. Выражая ему свою благодарность, я отнюдь не хочу перекладывать на него недостатки повествования. Эти недостатки - мои недостатки, и я несу за них полную ответственность. Тот, кто знаком с биографией великого иранского поэта и ученого, знает, сколь скуден фактический материал, а жизнь его, я бы сказал, необъятна. Один в Исфахане месяц - май 1092 года, - о котором рассказывается здесь, мне кажется, в какой-то степени подтвердит это.
Нишапур, май 1973 года
Г. Г.
СКАЗАНИЕ ОБ ОМАРЕ ХАЙЯМЕ
Роман
1.
ЗДЕСЬ РАССКАЗЫВАЕТСЯ О СЛУЧАЕ,
КОТОРЫЙ ПРОИЗОШЕЛ В ИСФАХАНЕ
ВОЗЛЕ ДОМА ОМАРА ХАЙЯМА
В глухую калитку постучали то ли булыжником, то ли кулаком, крепким, как булыжник. Хозяева явно мешкали, не торопились открывать дверь непрошеному пришельцу. Оставалось сломать запор. Молодой человек огромного роста и атлетического телосложения близок был к этому. По-видимому, он знал, на что идет в это раннее утро.
Но калитка вдруг приотворилась, и грубый голос спросил:
- Кто ты?
- Неважно, - был ответ. - Скажи лучше, кто ты сам!
Привратник - а это действительно был привратник - вышел на улицу. Крепко сбитый раб-эфиоп в голубом халате из грубой, дешевой ткани. Лицо его было черное. Руки тоже черные, а ладони белые, точнее, розовые.
- Мое имя Ахмад, - сказал привратник, подбоченившись.
Молодой человек криво усмехнулся. И спросил:
- Твое место здесь или там, в доме?
- Здесь, - ответил привратник.
- Мне нужен твой хозяин. Я знаю его имя: Омар эбнэ Ибрахим.
- Что же дальше?
- Он, говорят, ученый...
- Тебе все известно?
- Да, мне известно больше, чем ты думаешь.
Эфиоп блеснул огромными глазами и как бы невзначай показал свои жилистые руки, которыми впору гнуть железо на подковы. Однако руки эфиопа не произвели никакого впечатления на разгоряченного пришельца.
- Деньги - еще не все! - вскричал он.
- А при чем тут деньги?
- А притом, что твой хозяин сманил мою девушку, посулив ей золота и серебра.
- Плохи твои дела, - заметил Ахмад невозмутимо.
- Это почему же?
- Зачем тебе девица, которая живой плоти предпочитает мертвый металл?
- Неправда! Он купил ее, купил бессовестно!
Ахмад спросил:
- Ты уверен, что она здесь?
- Да!
- И ты знаешь ее имя?
- Еще бы! Звать ее Эльпи. Ее похитили на Кипре и привезли сюда обманом. И он купил ее! - Молодой человек потряс кулачищем. - Раз ты с мошною - это еще не значит, что тебе все дозволено!
Эфиоп несколько иного мнения насчет мошны и "все дозволено". Он, видимо, не прочь пофилософствовать на этот счет. А может, и позлорадствовать. Подумаешь, какая-то Эльпи?! А сам он, Ахмад? Что он, хуже этой Эльпи? Разве не купили самого Ахмада на багдадском рынке? Если уж сетовать, то сетовать Ахмаду на свою судьбу! А Эльпи что? Ей уготована прекрасная постель, и кувшин шербета всегда под рукою. Не говоря уже о хорасанских благовониях, аравийских маслах и багдадских духах! Ей что? Лежи себе и забавляй господина!
- Как?! - воскликнул влюбленный. - И ты, несчастный, полагаешь, что ей все это безразлично?! Или она любить не умеет! По-твоему, она существо бездушное?
Эфиоп прислонился к глинобитной стене. Скрестил руки на груди и окинул влюбленного полупрезрительным, полусочувственным взглядом: смешно выслушивать все эти бредни!
- Подумаешь, какая нежная хатун! Да пусть эта Эльпи благодарит аллаха за то, что послал он ей господина Хайяма...
- Благодарит?! - негодующе произнес взбешенный меджнун (Меджнун дословно: обезумевший от любви.) - А за что? За то, что купил ее любовь? А может, она, принимая его ласки, думает обо мне?.. Может...
Эфиоп перебил его:
- Послушай... Кстати, как тебя зовут?
- Какая разница?
- А все-таки?
- Допустим, Хусейн!
- Так вот, Хусейн. Есть в мире три величайшие загадки. Я это хорошо знаю. И разгадать их не так-то просто. Одна из них - загадка смерти, другая - тайна неба. А третья - эта самая проклятая женская любовь. Ее еще никто не разгадал. Но ты, я вижу, смело берешься за это. Смотри же не обломай себе зубы. Это твердый орешек.
Хусейн был непреклонен в своей решимости. Ему надо поговорить с соблазнителем. Он должен сделать это ради нее и самого себя.
Эфиоп кивком указал на кинжал, который торчал у Хусейна из широкого кушака - шаля.
- А этот кинжал, как видно, будет твоим главным аргументом в беседе? спросил Ахмад.
- Возможно,- буркнул Хусейн.
Ахмаду очень хотелось отшвырнуть этого непрошеного болтуна, который к тому же еще и грозится, куда-нибудь подальше. У него руки чесались. Но силища этого Хусейна, которая ясно угадывалась, удерживала его. А еще удерживали его постоянные советы господина Омара эбнэ Ибрахима: разговаривай с человеком по-человечьи, убеди его в споре, если можешь. Или поверь ему, если нет у тебя никакого другого выбора.
- Хусейн, - сказал Ахмад почти дружелюбно, - найди себе другую дорогу.
- Какую? - Хусейн вздрогнул, словно его змея ужалила.
- Которая попроще.
- Где же она?
- Только не здесь!
Хусейн оглядел эфиопа с головы до ног. "Может, попытаться ворваться во двор и там поговорить с соблазнителем?" - подумал он. Хусейн был уверен, что бедную Эльпи заграбастал этот придворный богатей и теперь надругается над нею. Эта мысль убивала меджнуна.
- Слушай, Ахмад, дай мне поговорить с ним... Эфиоп покачал головой.
- Только на два слова!
- Нет!
- Я крикну ему кое-что. На расстоянии...
- Нет!
- А если я проникну силой?
- Зачем?
Хусейн кипел от негодования. Убить, растоптать, удушить ничего не стоило ему в эту минуту. Он был готов на все!..
- Пусть он вернет ее, - глухо произнес Хусейн.
- Эту Эльпи, что ли?
- Да, ее.
- Но ведь он купил ее. Ты сам этого не отрицаешь.
- Пусть вернет!!!
И Хусейн сжимает кинжал дамасской стали, который раздобыл еще там, в Багдаде.
У эфиопа иссякает терпение. К тому же солнце начинает припекать. Сколько можно торчать у калитки и вести бесплодные разговоры с этим меджнуном, по уши влюбленным в румийку-гречанку Эльпи? Но Ахмад, памятуя наказ хозяина, пытается быть вежливым:
- Ты не обидишься, Хусейн, если я повернусь к тебе спиной?
- Зачем?
- Чтобы войти во двор.
- Не обижусь, но всажу кое-что меж лопаток.
Хусейн не шутил. Он обнажил кинжал. Эфиоп понял, что не стоит подставлять свои лопатки этому одержимому. Он только поразился:
- Ты так сильно любишь ее, да?
- Больше жизни! - признался меджнун.
- И все-таки я не пущу тебя во двор!
Хусейн зарычал от злости. Неизвестно, что бы он сотворил, если бы не показался сам Омар эбнэ Ибрахим.
Он был в долгополой зеленой кабе (Каба - верхняя одежда.) из плотного шелка. Белоснежный пирахан (Пирахан - нижняя рубашка.) узким вырезом охватывал крепкую шею. Светло-карие глаза, каштанового цвета бородка и небольшие усы. И прямой с небольшой горбинкой нос. А над высоким лбом - традиционная повязка, словно бы окрашенная слегка поблекшим шафраном.
Да, разумеется, это был он. И Хусейн узнал его тотчас же. Ахмад попытался стать между ним и своим господином, но Омар Хайям отстранил слугу. Хусейн решил, что этот соблазнитель чуть ли не вдвое старше его и лет ему, должно быть, не менее сорока - сорока пяти.
Омар Хайям глядел прямо в глаза своему сопернику. Будто пытался внушить ему некую мысль о благоразумии.
- Это был ты! - зарычал Хусейн.
- Я тебя не видел ни разу в своей жизни, - сказал Омар Хайям. Голос его был низкий, спокойный и, казалось, немного усталый. Он говорил сущую правду: это какой-то силач-пахлаван, а с подобными нечасто приходится встречаться придворному хакиму (Хаким - ученый, мудрец.), по горло занятом своим делом.
- А рынок? - сквозь зубы процедил Хусейн. - Вспомни рынок.
- Какой рынок?
- На котором ты купил мою Эльпи.
- Твою Эльпи? - Омар Хайям удивленно посмотрел на своего слугу и спросил его: - Эльпи принадлежит этому молодому человеку?..
Ахмад развел руками, усмехнулся.
- Не отпирайся, - сказал Хусейн. - Ты знал, что она моя, что я следую за нею с самого Багдада, когда бесстыдно рассматривал ее. Или ты полагаешь, что я ничего не смыслю?
- Нет, - спокойно возразил Хайям, - я этого не полагаю.
Он был ростом ниже Хусейна и чуть ниже своего слуги. Довольно крепкий телосложением, неторопливый в словах и движениях.
- Господин, - вмешался Ахмад, - этот молодой человек утверждает, что сделался меджнуном, совсем ослеп от любви к этой девице.
- А меджнун готов на все! - вскричал Хусейн. "Он сейчас набросится на господина", - подумал Ахмад.
- Я могу понять меджнуна,- сказал Хайям Хусейну. - Я вхожу в твое положение. Но если ты настоящий меджнун, если для тебя любовь превыше всего, то ты должен понять и своего собрата.
- Это какого же еще собрата? - проворчал Хусейн.
- Меня.
- Кого? Тебя?
- Да, меня, Омара Хайяма.
- Это ради чего же?
- Может, и я меджнун? Может, и я люблю Эльпи? И не меньше тебя.
- Я не верю.
- Ну зачем же я стал бы покупать Эльпи? Скажи на милость - зачем? Чтобы иметь наложницу?
Хайям положил руку на плечо Хусейна. И сказал вразумительно:
- Будь мужчиной. Разве любовь добывается руганью или в драке? Ты можешь пырнуть меня кинжалом, да что в том толку? Я предлагаю нечто иное. Более приличествующее меджнуну и человеку вообще.
Хусейн молчал. Он походил на темную тучу.
- Я предлагаю простую вещь: ты поговоришь с Эльпи и она решит, с кем ей быть: с тобой или со мною?
- Ты, конечно, уверен в себе...
- Я? - удивился Хайям. - Не больше, чем ты. Что одна ночь для женщины?..
- Очень многое, - хрипло проговорил Хусейн.
- А все-таки - что?
- Она за ночь может и полюбить безумно...
- ...или вовсе разлюбить, или возненавидеть, - возразил Хайям... - Так вот: я предлагаю переговорить с нею. Она же с душою! Спросим ее. Пусть выбор будет за нею...
Хусейн усмехнулся. Через силу. Ибо ему было совсем не до смеха. Какой тут смех, если прекрасная Эльпи за толстым дувалом (Дувал - глинобитная глухая стена.), а он, Хусейн, по эту сторону проклятой стены! Не проще ли всадить нож в соблазнителя? И тогда Эльпи может не утруждать себя выбором.
