Читаем Временник Георгия Монаха онлайн бесплатно

Без малого тысяча лет отделяет нас от времени, когда на Руси на языке наших предков появилось произведение, называемое по спискам Хронограф Георгия Мниха, или Временник Георгия Мниха, или Книгы временьныя и образныя Георгия Мниха — так будем в дальнейшем называть его и мы: Временник Георгия Монаха (Врем), чтобы уже по названию отличать от его византийского прототипа, известного как Хроника Георгия Амартола (ХГА), а также и от Летовника (Лет) — второго славянского перевода (XIV в.). Это гигантское переводное произведение старше таких известных своей древностью памятников, как "Повесть временных лет", "Слово о полку Игореве", "Слово о законе и благодати", "Изборник Святослава". Хроника была очень популярна среди книжников нашего средневековья, о чем свидетельствует большое количество сохранившихся списков и использование в чисто русских исторических компиляциях.

В научном мире уже давно обращается мысль о недоучете переводных памятников при изучении языка и духовной культуры Древней Руси [Мещерский 1978, 4; Творогов 1983, 14; Кайперт 1991, 90], и в последнее время переводная литература, в том числе и Врем, все чаще оказывается предметом научного интереса. Между тем до сих пор его текст был издан (наборным шрифтом) лишь однажды [Истрин 1922-1930]. Научное значение этого первого и единственного критического издания настолько велико, что имя ее издателя и исследователя В.М. Истрина стало неотделимым ее атрибутом. К сожалению, три истринские тома, несмотря на переиздание в Мюнхене в 1972 г., не намного более достижимы, чем рукописи.

Настоящее издание имеет целью ввести этот памятник в научный и общекультурный обиход. С одной стороны, благодаря непосредственной доступности содержания расширится круг людей, интересующихся ХГА, зрительно станет видна христианская идея, одухотворяющая хроникальный стержень. С другой стороны, благодаря строгому текстологическому подходу расширится база для всестороннего анализа памятника как такового.

ХГА была написана неким Георгием монахом, называющим себя "Грешным" (по-гречески Амартолом) в одном из константинопольских монастырей около 842 или 847 г. [Вейнгарт 1923, 12; Хунгер 1978, 342] и оказалась со временем наиболее читаемой среди многочисленных византийских хроник, превосходя любую из них по числу переработок и продолжений. Хроника эта по охвату событий — "полная", или "всемирная"; по пафосу — христианско-монашеская; по составу — принципиально компилятивная. Временные рамки — от Адама до современного Георгию императора Михаила III (842-867 гг.); содержательный стержень — "царствования" ойкумены. Общие черты содержания и композиции ХГА в новое время были в поле зрения многих историков-византинистов [Удальцова 1982; Чичуров 1989; Афиногенов 1996; Любарский 1992, 216-217; Пиотровская 1998]. По образному выражению одного из исследователей, человеческая история представлена в ХГА как драма в шести действиях, причем пять действий приходится на драму библейскую, шестая начинает эру Христа. Э. фон Муральт разделил ее на четыре содержательные части, соответственно главным этапам истории человечества в христианском понимании. Первая, небольшая по объему книга — экспозиция к истории, в ней дана картина происхождения народов, городов, государств. Вторая посвящена библейской истории, третья — Риму, четвертая, самая обширная — Константинополю, преемнику Рима, вершине человеческого устройства. Как видно, это членение не столько содержательное, сколько формальное. Идея человеческой истории, по византийской хронике, может быть выражена еще более кратко: она сосредоточена в рамках истории христианских царей Византии, приуготовлением к которой явилась история еврейская, приравненная к библейской, священной [Истрин II, 429].

Общеизвестна стилистическая непритязательность ХГА и одновременно ее широкое распространение в Византии. Как некий идейный эталон, она оставалась популярной и два века спустя. Оба эти качества — непритязательность и идейная незыблемость — стали причиной того, что именно эта хроника (среди многочисленных византийских хроник) была выбрана для перевода (или предложена византийским священством) в эпоху обращения Руси к просвещению. Это произошло при князе Ярославе Мудром. В "Повести временных лет" под годом 1037 написаны великие слова, давно ставшие школьно-хрестоматийными и тем не менее достойные повторения: и СОБРа писце многы и прекладаше от грек на словеньское писмо, и списаша книгы многы...

Само собою разумеется, эта летописная запись не есть доказательство киевского (восточнославянского) происхождения перевода. Это лишь эмоциональный толчок к поиску доказательств, каковые и были представлены, впервые А.М. Соболевским в 1893 г. [Соболевский 1980, 134-147], фундаментально В.М. Истриным [Истрин II, 268-309]. Правдоподобное мнение ученого не убедило ученый мир окончательно — из-за общей неготовности лексикологической базы [Дурново 1969, 104, 108; Творогов 1983, 15], и вопрос о месте и времени перевода перешел в разряд "вечных", из фактически-исторического превратился в стимул и метод исследования.

Как бы там ни было, но церковно-славянский перевод ХГА полюбился на Руси; несмотря на огромный объем, он был распространен в многочисленных списках, использовался в чисто русских исторических компиляциях, начиная с "Повести временных лет". Именно из этого перевода летописец Нестор узнал о царьградских походах Аскольда и Дира и князя Олега (866 г. и 907 г.). По ПВЛ, начало письменной истории Руси связано с царствованием Михаила III. На Михаиле III заканчивается Хроника Амартола — упоминанием о Михаиле III начинается русская история. Так во "всемирную" историю вовлекается наша земля.

Вместе с другими оригинальными и переводными произведениями ранней русской письменности Временник Георгия Монаха стоит у истоков русской духовно-христианской культуры, вполне отвечая потребностям недавно христианизированного общества. Через Врем воспринимались философские и богословские учения раннего христианства, развитые отцами церкви и толкуемые церковными историками; идеи античности и эллинизма в том виде, в каком они были усвоены христианством; понятия о благе и зле — компиляция Амартола представляла практически полный спектр философско-богословско-нравственных воззрений, известных христианской Византии. Все факты, события, сюжеты освещены в ХГА светом христианско-нравственной оценки, оценены как благо или зло, так что книга оказалась настоящей энциклопедией христианской нравственности на материале поучительных сюжетов из истории и богословских рассуждений. Завлекательно-развлекательным характером своей энциклопедичности ХГА отличается, например, от Изборника Святослава 1073 года, который Е.М. Верещагин (в одном из устных докладов) назвал энциклопедией для элиты.

С общекультурной точки зрения понятно, что текст этого произведения на любом современном языке расширит современные представления о духовности наших предков. Но если остаться в рамках русского языка, то можно уловить и передать тончайший смысловой уровень, связанный с эффектом слова как такового, с порядком слов, с фразеологизмами. Сам современный текст становится методом анализа древнего памятника и способом представления его особенностей. Открывается возможность более детально говорить о том, в каком виде и насколько духовное наследие, содержащееся в ХГА, было воспринято русскими книжниками, каковыми следует признать прежде всего самого переводчика (или переводчиков), переписчиков, справщиков. В самом деле, бытование Хроники, ее списки, ее использование в компиляциях — это лишь внешние факты истории, но не сама духовная история.

Итак, перевод перевода? Да еще и как метод научного исследования? Перевод перевода не имел бы никакой ценности из-за двойной потери информации, к тому же он невозможен в применении к Временнику Георгия Монаха в силу принципиальной установки средневековья на пословный перевод с его отрицательными (для современного читателя) последствиями: затемненным синтаксисом, усложненным порядком слов, часто случайной лексикой, не поддающейся расшифровке методами контекста и словарей. Опора на контекст — это опора на языковую интуицию, а в нашем случае языковая интуиция есть искомое, а не известное. Существующие, "бумажные", словари, во-первых, не имеют достаточной мощности, чтобы служить лексической базой для такого перевода; во-вторых, они отражают неудовлетворительность применяемой методики: допускают в толкование интуицию исследователя XX века, позволяют без анализа считать значением славянского слова значение греческого текстового эквивалента.

Славянорусский текст ХГА не поддается чтению "с листа". Это утверждение справедливо для любого средневекового текста, но для нашего оно справедливо вдвойне и втройне: в нем сплошь и рядом встречаются нечитаемые места по линии как лексической, так и грамматической. Этот текст — не тотальная ошибка переводчика (хотя, конечно, встречаются в нем и ошибки), а отражение особого языкового состояния тогдашней культуры, когда славянский и греческий языки находились как бы в дополнительном распределении [Успенский 1987, 33]. Славянские лексемы, лишь слегка коснувшиеся переводимого слова и потому некстати употребленные, на самом деле стоят на прочном причале греческого многозначного слова.

Чтобы понять содержание такого продукта и дать его современный перевод, нужно поставить себя на место средневекового книжника, который всякий раз держал в поле зрения богатое греческое слово и, дорожа и смыслом его, и составом, то примерял славянское к одному из значений греческого, то тщательно передавал морфемы последнего (на материале других памятников на это обращала внимание Огрен [Огрен 1989, 77]). В силу этого для нас переводимым текстом был не славянский сам по себе и не греческий сам по себе, а оба они вместе, наложенные один на другой. Современный русский текст есть результат пословного, сплошного сопоставления — не просто текстов, а того, что можно назвать смысловой тканью (или интегральным смыслом) произведений, греческого и славянского. Этим методом мы старались смоделировать на себе то особое языковое состояние, которое было у книжника, переводившего греческий текст в XI веке: мы смотрели на славянское слово сквозь призму значения многозначного греческого слова, дерзая понять лингвопсихологический путь, приведший нашего переводчика к выбранной им лексеме. Современный текст можно представить как отражение смысловой равнодействующей между греческим и славянским.

Эта работа оказалась выполнимой благодаря двум обстоятельствам. Во-первых, благодаря тому самому средневековому пословному принципу, который не позволяет теперь перевести текст с легкостью. Во-вторых, благодаря вполне удовлетворительной текстологической базе этого памятника. Тексты и славяно-русского Врем, и греческой ХГА, признаваемых параллельными, имеются в критическом издании.

В.М. Истрин в 1922-1930 гг. издал наборным шрифтом древнейший (XIV в.) Троицкий (Тверской) список (Тр) первичной редакции (сп1) с разночтениями по семи спискам второй редакции (сп2). Греческий текст по Коаленеву кодексу (Ко) X в. издан К. де Боором в 1904 г. с разночтениями по 16 кодексам. Недостающие параллельные места извлечены Истриным из кодексов Ватиканского XIII в. (Ват.) и Венского XI в. (Вен.) [Истрин II, 3-65 и 69-73]. Со времени Истрина найдено еще 8 списков Временника [Князевская 1986, Творогов 1987]. Е.Г. Водолазкину принадлежит уточнение к атрибуции списка ГПБ из Кирилло-Белозерского собрания № 7/1084: это единственный отдельный список Хронографической (по Истрину, первой) редакции [Водолазкин 1990, 7-8]. Итак, у Истрина в руках был один список первичной редакции, теперь их известно четыре (их общая черта — отсутствие начала и обрыв на событиях 553 года). Из списков, не попавших в поле зрения Истрина, в нашей работе использованы Эрмитажный список (Эрм) и списки Синодального собрания № 1008 и 732 (Син), как принадлежащие к той же редакции, что и Тр. Используем недавно обнаруженный (Анисимова 1999) Егоровский список (Егор) второй редакции. Для понимания семантических процессов, отразившихся в средневековой славянской лексике, очень полезно сравнение Временника с Летовником (Лет) — болгарским переводом XIV в. Два славянские перевода ХГА знаменательно охватывают единое культурное пространство славянского мира [Лихачев 1973, 24]. Сравнение Временника с Летовником — не новость, исследователь Временника Истрин привлекал Летовник, исследователь Летовника Вейнгарт привлекал Временник. В нашей работе использованы Московский (ЛМ) и Венский (ЛВ) списки Летовника.

Параллельные тексты Ко — Тр, как это обычно бывает с древностями, не находятся в текстологическом отношении оригинал — перевод. В текстологии сегодняшнего дня за текст принимается вся система списков памятника [Кравецкий 1991, 80]; конкретные Ко — Тр приближаются к статусу оригинал — перевод с учетом смысловых реконструкций, как удостоверенных списками, так и гипотетических. Эту ситуацию можно представлять как пространство текстов, которое исследователь стремится упорядочить в виде цепочки и задать между ними отношения выводимости (между гипотетическими оригиналом и переводом поставим знак примерной эквивалентности):