Читаем Возвращение к любви онлайн бесплатно

Около пяти часов Максим Мога вышел из министерства. На секунду он задержался у массивной стеклянной двери, загородив ее своей могучей спиной. В его глазах застыли необычная усталость и смятение. Густые черные брови, приподнятые как бы в недоумении, резко подчеркивали седину висков.

Он стал осторожно спускаться по широкой лестнице, внимательно глядя под ноги, словно ступени вели не на улицу, а в глубину его существа, взбудораженного внезапным вихрем.

Мога был не из тех, кого легко можно выбить из колеи, и все же сегодня его душевное равновесие было нарушено: слишком круто менялась жизнь.

На тротуаре Мога остановился, вытащил из кармана коричневые кожаные перчатки, но не натянул их на руки, а только похлопал по ладони. И усмехнулся: «Так-то, Максим, аплодируй сам себе, а то неизвестно, будут ли аплодировать односельчане, когда узнают новость…»

Торопливые прохожие обходили его будто препятствие, а он все стоял как вкопанный. Мысленно вновь повторял состоявшийся разговор, который рад бы оставить там, наверху, в кабинете министра, но, к сожалению, придется увезти с собой, в Стэнкуцу. И продолжить его там. На сей раз не в его власти было забыть этот разговор или отложить его.

На город опустились холодные февральские сумерки. Они с каждой минутой густели, высвечивая многоцветные огоньки, которые, казалось теперь, отделились от зданий, от столбов и почти неуловимо поплыли под темным небом вдоль улиц.

Дневной шум еще не утих, и город находился в каком-то с виду хаотическом движении. В воздухе — ни снежинки. Где-то замерли, выкатившись в поле, сумасшедшие метели, которые бушевали здесь несколько дней кряду, и теперь только мороз царил над Кишиневом.

Звонкий бой часов на Триумфальной арке напомнил, что время беспрепятственно продолжает свой путь. Мога глянул на часы: половина шестого. К девяти можно попасть в Стэнкуцу, но сначала нужно заглянуть к Матею — без этого не обходился ни один его приезд в столицу. Встреча с сыном всегда была для обоих праздником.

У Моги были две радости — работа и сын.

До студенческого общежития рукой подать — стоит только пересечь улицу. Но не успел Мога сойти с тротуара, как предупредительно вспыхнул красный огонь светофора: «Стоп!»

Придется ждать, пока светофор сжалится и разрешит перейти улицу. Таковы городские правила движения. Могу раздражали все эти дорожные знаки, светофоры, которые с суровым равнодушием заставляли его останавливаться именно тогда, когда он спешил. На машине — еще хуже. Хочешь направо — поворачивай налево! Места вдоволь, а стоянка запрещена… Поэтому в городе он предоставлял разбираться и выпутываться из паутины этих правил своему шоферу Горе.

То ли дело в Стэнкуце, где Мога хоть сутками мог носиться в любом направлении на предельной скорости и останавливаться днем и ночью там, где ему вздумается!

У высокого здания общежития мигали разноцветные неоновые молнии, словно звали заглянуть на огонек. Мога зашел в продовольственный магазин, привлеченный его голубой витриной. Он заполнил целлофановый мешочек закусками, остановился перед прилавком с вином. «Дома ли Матей в этот час?» — подумал он. Обычно они с Матеем встречались в маленьком кафе на углу. Их встречи были всегда недолгими, о многом хотелось поговорить, и всякий раз почему-то разговор откладывался. Но сегодня был особенный день, и сильней, чем когда-либо, хотелось поговорить с сыном обстоятельно, не спеша. С глазу на глаз…

Мога вышел из магазина, перекладывая пакеты с руки на руку, — он не привык ходить по столице с покупками, и теперь ему казалось, что на него все смотрят.

Мысли о сыне и о предстоящей встрече с ним отчасти сняли дневное напряжение, он зашагал быстрее. Необходимо было поделиться с сыном новостью. И еще рассказать ему о существе, дорогом им обоим… И о котором Матей узнает сегодня впервые…

Они столкнулись неожиданно возле подъезда. Казалось, Матей знал о приезде отца и спешил выйти ему навстречу. Матей был не один. Его держала под руку стройная девушка в пушистой синтетической шубе и белой шапочке.

— Здравствуй, сын, — сказал Мога и внимательно посмотрел на его подружку. Он тут же понял, что и сегодня ему не удастся поговорить с сыном. — А я к тебе, как видишь, — добавил он, поднимая в руке пакет и как бы протягивая его Матею.

Удивленный нечаянной встречей, Матей одновременно и обрадовался и смутился: ведь отец видел его впервые под руку с девушкой.

— Когда приехал? — спросил Матей, но, перехватив его взгляд, переступил с ноги на ногу и обратился к девушке: — Мой отец…

Она, робко взирая на стоящего перед ней великана, тихо откликнулась:

— Миоара…

— Миоара из Пояны, — добавил Матей, и в его зеленых глазах Мога прочитал большую радость, и радость эта словно была связана с тем, что Миоара именно из Пояны, а не из другого села… Миоара из его Пояны… Мога положил руку на плечо сына и растроганно спросил:

— Вы куда-то собрались?

— У нас билеты в кино, — отважилась ответить Миоара вместо Матея. Она поверила в теплоту голоса Моги и решилась сказать откровенно. Сын вопросительно глянул на отца: не рассердится ли он, что на этот раз они не смогут побыть с ним?

— Ладно, — улыбнулся Мога. Ему понравились смелость девушки и смущение сына. — Я скоро приеду опять, тогда и поговорим. А сейчас у меня тоже дела.

Он проводил их до угла и долго смотрел им вслед. Двадцать пять лет назад он был таким же пареньком, как Матей, и была и у него девушка с голубыми глазами. Девушка из Пояны.

Мога смотрел, как сын бережно вел Миоару под руку по улице, освещенной ярко, как в праздник.

Это был их праздник.

Перед Могой бурлила широкая улица, подобная горному потоку, по волнам которого кто-то разбросал множество красных маков — светящиеся фары автомашин, возникающие из ночи и исчезающие в ней… Весь город казался ему теперь еще красивее и волновал сильнее, чем обычно. Каждый раз, приезжая в столицу, Мога вечно куда-то спешил и, в сущности, всегда смотрел на город из окна мчащейся машины. Теперь что-то держало его на месте, он всматривался в парней и девушек, весело идущих ему навстречу и обходящих его парочками и группами, — он невольно искал среди них сына и его подружку.

Несмотря на холод, Мога чувствовал на лице теплое дыхание, — может быть, тепло исходило от освещенных окон высоких зданий или от ярких гирлянд, развешанных в парке… А может быть, это тепло излучала окружающая его молодость. Наверное, она же украшала и город.

Он пошел не спеша, словно прогуливаясь, обратно к зданию министерства, где его ждал с машиной Горе. В его глазах отражались огни города, он внимательно всматривался в лица прохожих, словно искал знакомых. Перед газетным киоском Мога заметил двоих мужчин. Один из них, в шляпе, держал в руках газету и, показывая ее своему спутнику, что-то говорил. Хоть он и стоял спиной, Моге показалось, что где-то видел этого человека. Короткие жесты рукой, сдвинутая на затылок шляпа смутно напоминали ему кого-то, с кем уже встречался.

Но пока Мога дошел до киоска, эти двое успели удалиться, так что распознать их он не успел. Мога тоже купил несколько газет — в дневной суете так и не удосужился просмотреть ни одной, — сунул их в карман и пошел дальше. В какой-то миг он почувствовал, как что-то мешает ему идти. «Ну, конечно, этот пакет с закусками!» — вспомнил он и поднял пакет вверх, словно взвешивая на руке. Несколько секунд глядел на него, не зная, что с ним делать дальше. Пожалел, что встреча с сыном длилась всего несколько минут и он не успел сказать ему ничего из того, что собирался. И к этому сожалению опять прибавились заботы сегодняшнего дня, и сомнения, и думы, которые он должен был везти с собой в Стэнкуцу.

Горе увидел Могу, идущего не спеша, против обыкновения бесцельно прогуливающегося по заполненному людьми тротуару. Что это ему вздумалось прогуливаться? До сих пор, как только кончалось заседание и Мога выходил из учреждения, где ему приходилось решать те или иные вопросы, он спешил к машине и тут же приказывал шоферу: «Гони домой, Горе». А теперь Мога остановился на углу, словно не зная, куда бы еще пойти. Потом вернулся к киоску, накупил целую кипу газет и рассовал их по карманам. «Зачем они ему, — думал Горе, — когда и дома, и в правлении его ждут те же самые газеты?» Ведь председатель не любил читать в дороге, да и не было возможности, потому что, как только они выезжали за город, Мога пересаживался к баранке и до самого дома не выпускал ее из рук.

Горе и сам недавно купил в том же киоске вечернюю газету. Он снова развернул ее, — может быть, пропустил какое-нибудь важное сообщение… Но не успел пробежать глазами первую полосу, как Мога открыл дверцу машины. Горе сложил газету и вынул из кармана ключ зажигания с брелоком, на котором была изображена улыбающаяся белокурая красавица.

— Поехали, Максим Дмитриевич? — спросил Горе.

— Потерпи немного, ладно? Я чертовски устал! — Мога опустился на сиденье и положил целлофановый пакет между собой и шофером.

— Ладно, — согласился Горе и снова развернул газету, искоса поглядывая на Могу. Трудно было понять, что означает это его «ладно»: ладно — он потерпит или ладно — что Мога устал.

С полузакрытыми глазами Мога пробормотал:

— Ну, если ты говоришь, что ладно…

— Было бы по-моему… Да в газете пишется другое, — сказал Горе, располагаясь к разговору; каждый раз, когда Мога садился в машину после нескольких часов отсутствия, между ними завязывался оживленный разговор, особенно когда Мога возвращался с какой-нибудь интересной новостью. По обрывкам фраз, по знакомым, но сказанным как-то по-особенному словам Горе, как опытный шифровальщик, восстанавливал события, догадывался, где побывал Мога, какие вопросы решались, к каким пришли результатам. — По бюллетеню ГАИ, опубликованному в газете, вчера в столице произошло пять несчастных случаев. Разбилась одна новенькая «Волга», потерпели аварию грузовик и два «Москвича», и один мотоциклист отправился в рай без путевки… А у вас какие новости? — спросил Горе и, видя, что Мога молчит, стал крутить на пальце ключ.

— В газете не написано? — глухо спросил Мога, словно сквозь дремоту.

«Другими словами — оставь меня в покое! Хоро-шо-о-о!» — подумал шофер, внимательно рассматривая председателя своими маленькими бегающими глазками.

Сразу по приезде в Кишинев, ранним утром Мога отправился в Министерство пищевой промышленности. Затем Горе подбросил его в Центральный Комитет партии, оттуда в Министерство сельского хозяйства, а после обеда снова отвез его в первое министерство, где Мога пробыл до вечера. На всех этих визитах лежал покров какой-то таинственности, любопытство шофера подверглось тяжкому испытанию.

— Ну-ка, дай мне ключ, — вдруг встрепенулся Мога, очнувшись от дремоты.

— Какой? — Горе сделал вид, что не понял.

— А вот тот, что вертишь на пальце. Совсем закружил красотку!

— ?..

— Свой я забыл дома. В другом костюме… Спасибо.

— Пожалуйста, — пробормотал Горе. — А мне, стало быть, опять пересаживаться на барское место?!

Он открыл дверцу, нехотя вылез из машины, пнул ногой левую покрышку, не столько чтобы удостовериться, не спустила ли она, сколько с досады, что Мога занял его место, затем прошел перед радиатором, погладил рукой сверкающий капот, открыл переднюю дверцу и молча плюхнулся на «барское» сиденье.

— Колесо цело? — насмешливо спросил Мога, прислушиваясь к работе мотора.

— Цело!..

— Следовательно, можно трогать?

Горе ответил кивком головы. Только и было у него удовольствия, что вести по городу машину. Сегодня Мога лишил его и этого удовольствия.

Сомнений нет, виновато во всем то самое министерство. Григоре Бошта, или попросту — Горе, научился водить машину лет тринадцать тому назад, когда его отец Василе Бошта был председателем колхоза. Позже Василе Бошту переизбрали, но он остался в колхозе бригадиром, а затем стал ведать колхозными складами. А его сын Горе переходил с одной машины на другую — с «Победы» на «ГАЗ», с «Москвича» на «Волгу» и снова на «Волгу», новой модели, белую, элегантную, в которую он был просто влюблен и, сидя в ней за баранкой, от счастья забывал обо всем на свете.

Но счастье это выпадало ему не часто, так как и Моге очень нравилась эта машина, он любил не только ездить на ней, но и вести ее, и Горе ничего не оставалось, как уступать председателю свое место. Уже восемь лет Максим Мога был председателем колхоза «Виктория», знаменитого на всю республику, и пользовался таким авторитетом, какого не было до него ни у одного председателя. И все восемь лет Горе сопровождал Могу, как тень; днем и ночью, тысячи, десятки тысяч километров проехали они вместе, под дождем и солнцем, в морозы и снегопады. Горе так привык к нему, что понимал его с первого взгляда, с одного жеста… И еще по тому, как он вел машину. С того момента, как Мога садился за баранку, машина повиновалась не его умению водить, а его настроению, мыслям…

— Максим Дмитриевич! Красный свет! — предостерег его Горе, но Мога, не обратив внимания на его слова, миновал перекресток, словно катил по улицам Стэнкуцы. — Повезло, что нас не застукал милиционер, — угрюмо пробурчал Горе. — Разве можно так?! — укоризненно продолжал он. Горе был уверен, что Мога не заметил светофора, потому что в тот самый миг мысленно разрешает какой-то весьма важный вопрос с самим министром.

А Мога молчал…

Где он только не был в тот день — в одном министерстве, в другом, в Центральном Комитете партии, — с кем только не разговаривал: аграрно-промышленное объединение «Пояна» было в центре всеобщего внимания. «Пояна» как некое магическое слово — это же было первое объединение такого рода! — вносило оживление в любую беседу, зажигало людей, делало их красноречивыми, в какой-то момент и сам Мога попал под очарование-этого слова…

Говорилось о будущем «Пояны», о ее перспективах и огромных возможностях, которые он, Мога, должен был выявить и сделать еще шире. Но те, кто был вовлечен в эту беседу, и не догадывались, что для Моги «Пояна» имела особый смысл. Она значила для него гораздо больше, чем они себе представляли. С завтрашним днем «Пояны» переплеталось и его прошлое, и его молодость…

Только один из его старых друзей в министерстве, бывший некогда комсомольским активистом, сказал ему с глазу на глаз, улыбаясь воспоминанию:

«Ну что ж! Ты возвращаешься в  с в о ю  Пояну, Максим!..»