Читаем Герман Геринг — маршал рейха онлайн бесплатно

Начнем с конца — с 20 ноября 1945 года. В этот день в Нюрнберге, где нацисты с 1933 по 1938 год ежегодно устраивали свои партийные съезды — помпезные пропагандистские мероприятия, призванные демонстрировать «общенациональное единство» в рейхе, начался судебный процесс над группой главных нацистских военных преступников. По обвинению в соучастии в заговоре с целью подготовки и развязывания агрессивной войны, а также военных преступлениях и преступлениях против человечности перед судом предстали высшие государственные и военные руководители «третьего рейха».

Процесс начался с оглашения 20 ноября 1945 года обвинительного акта, после чего на протяжении четырех месяцев американские, английские, французские и советские обвинители зачитывали суду документы, произносили гневные речи, показывали фильмы и заставляли свидетелей подробно излагать свои тягостные истории. Потом наступил черед обвиняемых давать показания.

Герман Геринг должен был выступать 13 марта 1946 года. Он, разумеется, давно ждал этого дня и изрядно нервничал.

— Я по-прежнему не признаю правомочность этого суда, — сказал он тюремному психологу, доктору Гилберту, перед началом заседания. — Я мог бы сказать, как Мария Стюарт, что могу быть судим только судом пэров, — он ухмыльнулся. Потом пожал плечами и добавил: — Отдавать руководителей чужого государства под иностранный суд — случай в истории уникальный по своей бесцеремонности.

Но когда пробил его час, он был к нему готов. На протяжении четырех дней ему пришлось подробно и терпеливо вспоминать и излагать историю национал-социалистической партии и своих отношений с Адольфом Гитлером касательно своей жизни и деятельности на протяжении почти четверти века. Даже его враги признали, что это было действительно яркое выступление. Геринг полностью вспомнил все, что с ним происходило, и это сослужило ему хорошую службу на тот момент, при этом он придавал каждому эпизоду, каждой беседе, которые описывал, особую краску и выразительность, создавая у слушателей живое ощущение, и это, надо признать, производило впечатление. По ходу его рассказа зал то застывал в напряжении, то погружался в задумчивое молчание, и впервые за время процесса в его тягостной атмосфере все явственнее начал ощущаться дух исторической драмы.

В конце первого дня его выступления даже отнюдь не питавший к нему симпатий Альберт Шпеер, бывший министр вооружений и боеприпасов, а теперь тоже подсудимый, признал, что это было волнующее действо. На его взгляд, оно по-своему символизировало трагедию немецкого народа, и он сказал так:

— Видеть его (Геринга. — Авт.) таким серьезным и лишенным всех регалий и драгоценных побрякушек, ведущим свою последнюю защиту перед трибуналом, после всего его могущества, блеска и напыщенности, было действительно ersch"uttern[1].

Сам Геринг выразился так:

— Вы должны понимать, что, пробыв в заключении почти год и просидев на этом суде четыре месяца не говоря ни слова, я испытывал сильное напряжение — особенно первые десять минут. Единственное, что мне сильно досаждало, — это дрожь в руках, которую я никак не мог унять. — Он вытянул вперед руки. — Теперь видите? Они почти не дрожат.

‘Захватывающим (нем.).

На следующий день Геринг продолжил свое выступление, потом был третий день, и всякий раз, когда в заседаниях объявлялся перерыв, он спешил к доктору Гилберту (ему не было разрешено разговаривать с другими обвиняемыми) и вопрошал:

— Ну как? Ведь нельзя сказать, что я держался трусливо, правда?

Действительно, он устроил внушительное представление и знал, что производит хорошее впечатление на аудиторию. Геринг не пытался уклониться от ответственности.

— Мне хотелось бы подчеркнуть, — в какой-то момент сказал он, — что, хотя я получал устные и письменные приказания и команды от фюрера на издание и отправление этих постановлений, я беру на себя всю ответственность за них. Под ними стояла моя подпись. Это я издавал их. И, следовательно, я ответствен и не намерен как-то прикрываться приказами фюрера…

Он оправдывал существование национал-социалистического государства, заявляя:

— Я поддерживал его принцип и я продолжаю его одобрять осознанно и безусловно. Никому не следует игнорировать то обстоятельство, что политические устройства разных стран имеют различное происхождение, различные истории. То, что очень хорошо подходит для одной страны, для другой, возможно, совершенно не годится. Германия после многих веков монархии привыкла к принципу верховного руководителя.

Он помолчал, затем добавил:

— Это тот же самый принцип, на котором основываются римская католическая церковь и руководство СССР.

Геринг признал свою роль в создании гестапо, но отверг обвинение в том, что смотрел сквозь пальцы на проявления «крайностей», допускавшихся гестаповцами и эсэсовцами.

— В то время, когда я был непосредственно связан с гестапо, такие эксцессы имели место, как я уже открыто заявлял, — сказал он. — Чтобы виновные после этого понесли наказание, следовало, само собой, сначала установить факт нарушения. Меры воздействия применялись. Должностные лица знали, что, если они будут допускать подобные вещи, они рискуют быть наказанными. Наказаны были многие. Как дело обстояло потом, я сказать не могу.

Он признал свою роль в перевооружении Германии:

— Разумеется, мы перевооружались. Я сожалею только, что мы не вооружились лучше. Да, я смотрел на договоры, как на клочки туалетной бумаги. Естественно, я хотел сделать Германию великой.

Для него это был суд не только над нацистскими руководителями, но и над самой Германией. Свои действия он объяснял чувствами патриотизма и верности Гитлеру. Что касается нежелания Гитлера прислушиваться к его советам или к советам генералов, он заметил:

— Каким же образом будет управляться государство, если перед или во время войны, решение о которой принимают его руководители, каждый генерал будет сам решать, сражаться ему или нет, отправится его армейский корпус воевать или останется дома… Тогда это право следует предоставить также и всем рядовым солдатам. Возможно, это будет способ избежать войн в будущем — если спрашивать каждого солдата, хочет он вернуться домой или нет. Возможно — но только не в «фюрерском» государстве.

Наконец его дача показаний завершилась, и уставший от долгого напряжения Геринг вернулся в камеру, попросив, чтобы свет через оконце, которым она освещалась, был приглушен, и «предался размышлениям о своей судьбе… и своей роли в истории», — как написал впоследствии Гилберт.

Союзники были немало обеспокоены эффектом, который произвело выступление Геринга. В их числе был известный английский юрист сэр Норман (позднее лорд) Биркетт, который должен был замещать лорда-судью Лоуренса. Он вел записи во время процесса и в связи с этим отметил:

«Геринг — это человек, который сейчас реально завладел процессом, и, что весьма примечательно, он добился этого, не сказав на публике ни слова до того момента, как встал на место для дачи показаний. Это сам по себе замечательный успех, который проливает свет на многое из того, что было скрыто в последние несколько лет. При этом он сам был очень сосредоточен, когда предъявляемые суду свидетельства требовали внимания, и засыпал, как ребенок, когда они не представляли для него интереса. Совершенно очевидно, что на скамье подсудимых оказалась личность выдающихся, хотя и направленных, как видно, во зло качеств».

Биркетт с удивлением открыл, что ни один из его коллег не ожидал обнаружить у Геринга такие интеллект и находчивость.

«Никто, похоже, не был вполне готов столкнуться с его обширными способностями и познаниями, — написал он, — с таким пониманием всех деталей захваченных документов и совершенным владением ими. Было очевидно, что он изучал их с большой тщательностью и прекрасно разбирался во всех вопросах, что может иметь для процесса опасные последствия».

Он так охарактеризовал Геринга на этой стадии суда:

«Вежливый, проницательный, находчивый и блистающий острым умом, он быстро уловил ситуацию, и с ростом его уверенности в себе его искусство выступать становилось все более очевидным. Его самообладание также достойно упоминания, и ко всем остальным своим качествам он добавил резонирующие тона низкого голоса, а также сдержанное, но выразительное использование жеста».

Биркетт просто отдал должное тому, чему он был свидетелем, при этом его беспокойство, сквозящее между строк, очевидно. Никому из союзников не хотелось, чтобы Геринг покинул зал суда героем, и теперь все свои чаяния они связывали с главным обвинителем от Соединенных Штатов судьей Робертом Джексоном. Уж он-то поставит его на место!

Однако этого не произошло. Те, кто следил за поединком между главным американским обвинителем и главным из оставшихся в живых лидеров германского рейха, который в основном сам вел свою защиту, вскоре с чувством неловкости пришли к выводу, что американец явно не «тянул». Судья Джексон не соответствовал уровню Германа Геринга. Джексон не только не читал краткого письменного изложения дела и не «подучил» дома историю Германии. Он слабо знал факты, которыми пытался оперировать. Он неоднократно давал Герингу возможность поправлять себя — что тот делал с иронично-почтительной готовностью и безграничной учтивостью. Его вопросы были составлены так, что Геринг время от времени мог пускаться в долгие рассуждения, и его было трудно остановить.

Вскоре Джексон начал раздражаться, совсем запутался и Геринг устроил настоящее шоу, стараясь помочь ему. Из перекрестного допроса, от которого столь многого ожидали, выяснилось только, что Геринг делал все что мог ради сохранения мира, старался помогать евреям, был против войны с Россией, не поджигал рейхстаг и, несмотря на все «бзики» вождя, всегда оставался ему верным. Что позднее и откомментировал Биркетт:

«Геринг проявил себя очень способным человеком, постигающим цель каждого вопроса почти сразу же, как только его формулировали и произносили. К тому же он был хорошо „подкован“ и имел в этом отношении преимущество над обвинением, так как всегда был полностью в курсе поднимаемого вопроса. Он владел сведениями, которых многие из числа обвинителей и из членов трибунала не имели. Поэтому ему вполне удалось отстоять свои позиции, а обвинение фактически не продвинулось со своей задачей ни на дюйм. Драматическое сокрушение Геринга, которое ожидалось и предсказывалось, безусловно не состоялось».

По существу, противостояние в суде для Геринга закончилось, когда обвинитель Джексон в ярости швырнул свои наушники во время одного из обстоятельных и убедительных ответов Геринга, так что смущенный лорд-судья Лоуренс был вынужден объявить перерыв. Потом были еще перекрестные допросы, которые вели и Джексон, и французский, и британский, и советский обвинители, но никому из них не удалось реально поколебать имидж, который создал себе Геринг.

Когда слушание закончилось, он, выйдя из зала, сказал своим товарищам по несчастью:

— Если вы будете вести себя хотя бы наполовину так, как держался я, все будет нормально. Но вам следует быть очень осторожными. Каждое сказанное вами слово может быть обращено против вас.

…Выступления Геринга со своими показаниями и его перекрестный допрос окончились 22 марта 1946 года, а заключительные речи обвинителей прозвучали только через четыре месяца, 26 июля. За это время эйфория, которую он испытывал после завершения защиты, улетучилась. Его «геройский» ореол постепенно потускнел из-за последующих свидетельств нацистских злодеяний. Заключительная речь в его защиту, произнесенная его адвокатом доктором Штамером, в которой все сотворенное Герингом зло было списано за счет его преданности фюреру, «этой преданности, которая стала его несчастьем», уже никак не помогла.

Геринг выглядел таким же уставшим от суда, как почти все присутствовавшие на нем. Суд длился уже девять месяцев и большинство людей в мире, поначалу внимательно следивших за его ходом, теперь волновали другие вещи.

Судья Джексон выступил с речью-резюме по итогам результатов судебного следствия со стороны американцев и на этот раз красноречием частично компенсировал свою неуклюжесть при допросе Геринга. О Геринге он сказал:

— Он являлся наполовину милитаристом, наполовину гангстером. Он приложил свою толстую руку почти ко всему… Он в равной степени является специалистом и по резне политических соперников, и по скандалам с целью устранения упрямых генералов. Он создал люфтваффе и обрушил их на своих беззащитных соседей. Он принадлежал к числу главных инициаторов депортации евреев из страны.

Выбросив указующую руку в сторону всех обвиняемых, судья провозгласил:

— Если вы собираетесь сказать об этих людях, что они невиновны, то это будет все равно что заявить, будто не было войны, не было убийств, не было преступлений.

Сэр Хартли Шокросс, главный обвинитель от Великобритании, высказался так:

— Ответственность Геринга за все эти дела трудно отрицать. При своем кажущемся добродушии он являлся таким же деятельным созидателем этой дьявольской системы, как и прочие. Кто, кроме Гитлера, лучше него знал о том, что происходит, или имел больше возможностей влиять на развитие событий… Более века назад Гете сказал о немцах, — что придет день, когда судьба покарает их, «покарает, ибо они обманывают себя и не желают быть тем, кем они являются. Грустно, что они не ведают притягательности правды, отвратительно, что мгла, дым, неистовство и бесстрашие так милы их сердцу, печально, что они простодушно подчиняются любому безумному негодяю, который обращается к их самым низменным инстинктам, который поддерживает их пороки и учит их понимать национализм как исключительность и жестокость».

Сэр Хартли сделал паузу, перевел строгий взгляд на обвиняемых и, остановив его на Геринге, продолжил:

— Это был глас провидца, ибо вот они — эти безумные негодяи, которые творили те самые дела.

Выходя из зала суда после окончания заседания, Геринг бросил Риббентропу:

— Ну вот, видели? Это все равно как если бы мы не проводили никакой защиты.

— Да, это было пустой тратой времени, — согласился тот.

Обвиняемым было предоставлено право произнести последнюю речь, прежде чем судебное разбирательство завершится, и 31 августа 1946 года Герман Геринг спокойно, но выразительно отклонил все выдвинутые против него обвинения.

— Я никогда не отдавал распоряжений об убийстве хотя бы одного человека, не приказывал совершать какие-либо иные злодеяния и не мирился с ними, если имел власть и информацию, чтобы им противодействовать, — сказал он. — Я не хотел войны и не способствовал ее началу. Я делал все, чтобы предотвратить ее при помощи переговоров. После начала войны я делал все, чтобы одержать победу… Единственным мотивом, который мною двигал, была горячая любовь к моему народу и желание ему счастья и свободы. И в этом я призываю в свидетели всемогущего бога и моих немцев.