Читаем Свердловск улыбается онлайн бесплатно

Наш новый заместитель начальника всю неделю озабоченно пересчитывал сотрудников.

— А где инженер Скобликов? — спрашивал он, заглядывая в табель. — У него тут стоят восьмерки, а я его ни разу не видел на рабочем месте.

— Скобликов во Львове, — сказал я. — На сборах штангистов-разрядников.

— Это интересно, — хмыкнул Мылов и поставил в табеле закорючку.

— Усольцеву тоже не ищите, — добавил я. — На высокогорном катке. Акклиматизируется.

— М-да, — протянул заместитель. — А кто такой Усмиревич М. А.?

— Это Миша. Он играет в хоккей за сборную завода.

— И что, всегда в рабочее время?

— Да, почти, — вздохнул я.

Мылов снял очки и потер переносицу.

— Но это же безобразие! — сказал он. — Нарушение трудовой дисциплины.

Я пожал плечами.

Тут хлопнула дверь, и в отдел влетел Миша Усмиревич. Он был возбужден, но дышал спокойно и уверенно. Настоящий спортсмен!

— Привет коллегам! — выпалил он. — Как у нас насчет прогрессивки?

— Подойдите ко мне, гражданин, — ледяным басом сказал Мылов.

Миша слегка удивился, но подошел.

— Ваша фамилия?

— Моя? Усмиревич.

— Очень приятно. Рад вас видеть.

Миша почуял подвох и заметно погас.

— Потрудитесь объяснить свое отсутствие в письменном виде.

— Ха! — улыбнулся Миша. — Я же с «Вымпелом» играл.

— Ну и что из этого?

— То есть как — что? Да мы же их разделали: пять — один!

— Вы что, профессионал? — холодно спросил шеф.

— Нет, — испуганно сказал Миша. — Я любитель.

— А я вот возьму и вас уволю. За прогулы.

«Правильный мужик, — подумал я. — Он этих разгильдяев выведет на чистую воду. Манеру себе взяли — за государственный счет шайбу гонять».

— Подумаешь, — сказал Усмиревич. — Испугали! Да меня на моторный уж когда зовут. Квартира сразу, и зарплата погуще.

— Что же вы туда не уходите? — усмехнулся Мылов. — Патриот родного завода?

— Да нет, — обиделся Миша. — Мне в завкоме «москвичок» обещали вне очереди. Если в «пульку» проскочим.

Вот подлец, а! «Москвич» ему надо. А ты за десять лет работы на велосипеде подпрыгиваешь.

— А виды на пульку есть? — строго спросил заместитель начальника.

— Виды-то есть, — уныло сказал Миша. — Подходящего тренера пока нету. Всей дирекцией ищут.

— А база есть? — оживился Мылов.

— База есть, — сказал Усмиревич. — База — что надо! Прошлый год заместо детсада отгрохали. С искусственным льдом.

— Это хорошо, — похвалил Мылов. — А материальная заинтересованность как?

— Заинтересованность в порядке, — сказал Миша. — Двести здесь плюс два шестьдесят на выезде.

— А тренеру у вас сколько дадут?

— Да уж двести пятьдесят чистых, — сказал Миша. — Тренерская работа — она нервная.

— Так, так, — протянул зам и побарабанил пальцами по табелю: — Задал ты мне задачу.

Миша с вялой готовностью поглядел на дверь и привстал.

— А знаешь?! — вдруг сказал Мылов. — Я пять лет «Дизель» тренировал.

— Да ну! — оживился Усмиревич. — Классная была команда.

— Еще бы, — зарделся Мылов. — По пятьсот шайб за сезон забрасывали.

— Что же вы здесь сидите?! — завопил Миша. — Мы вас на руках носить будем.

— Мудро говоришь, — важно сказал Мылов. — Надо отечественный спорт в массы внедрять. На недосягаемую высоту.

Миша воспринял эти слова как призыв к действию и выгнул грудь в голубой олимпийке.

— Позвольте?! — сказал я, совсем сбитый с толку. — Что же это получается?

— Ты, Перышкин, сиди, — жестко сказал зам. — Спорт — это дело сложное. Пошли, Миша, в дирекцию. Я вас в пульку вытащу.

Теперь мы сидим в отделе вдвоем со Степой Бутиным, отчеты пишем. За окном темень, дома котлеты давно остыли. Тихо у нас, жутковато. Все разъехались. Бьются в пульке.

Саночкин был самым незаметным человеком в отделе. Начальник даже не знал его имени-отчества, а сослуживцы запросто посылали Саночкина в буфет за сигаретами.

Все в отделе были незаурядные люди. Гаврилиади имел «Москвича», Швеллерман разводил меченосцев и кардиналов, а Фонотекин умел шевелить ушами. Кира Семеновна пела в самодеятельности, а Болдуевский был непревзойденным мастером по разгадке кроссвордов.

Один Саночкин был скучным работягой. С утра до вечера он чертил балки и опоры, жил в общежитии и целый час ехал в КБ на трамвае.

В отделе работала еще машинистка Лидочка. Она часто куда-то надолго исчезала, красивая и загадочная. Саночкин тревожно подозревал, что Лидочка бегает на свидания, но не хотел в это верить.

Лидочка не знала, что каждую ночь она является в сны Саночкина и остается в них до утра.

Так они и жили. От полного невнимания к себе Саночкину было тоскливо и грустно.

«Вот умру, — подумал он однажды, почувствовав недомогание, — а они и не заметят».

Он представил себя в гробу в полном одиночестве, и ему стало совсем противно.

Саночкин еле добрался до общежития и, знобясь, лег в постель. Наутро проснулся с температурой и впервые в жизни не вышел на работу.

— Вирус А2, — привычно констатировал врач.

На службе этот день начался как обычно.

— Где план-график? — спросил начальник отдела. — Кто исполнитель?

— Я, — доложил Гаврилиади. — Я и Саночкин. — И засуетился, разбрасывая бумаги на своем столе в поисках плана, хотя и знал, что это пустое дело: планом занимался Саночкин.

— Наверное, Саночкин взял, — хмуро сказал Гаврилиади. — Без спроса.

— Так, — сказал начальник. — Тогда попрошу эскизный проект.

Никто не знал, где проект, и все заметались, гремя ящиками и заглядывая под канцелярские шкафы.

Начальник ждал, на глазах наливаясь тучей, и все затравленно притихли.

— Может, у Саночкина, — робко вспугнул тишину Фонотекин и дрогнул ухом.

— М-да… — протянул шеф, ища штатное расписание. — А кем у нас оформлен этот Саночкин? Руководителем группы?

— Что вы?! — единодушно возмутился коллектив. — Инженером третьей категории.

— Местком, ко мне! — жестко сказал начальник и, встав, сурово оглядел шеренгу подчиненных.

Саночкин возвращался из аптеки, когда рядом раздался победный клич:

— Вот он!

Саночкин испуганно обернулся и уронил пакет с тетрациклином. Из такси с букетами наперевес выгружались его незаурядные сослуживцы.

Коллеги галдели так, будто видели перед собой не Саночкина, а Джину Лоллобриджиду.

Саночкин ошалело попятился, но начальник отдела глотнул воздуха, подхватил инженера третьей категории на руки и, тужась, как бульдозер, засеменил к общежитию.

— Даешь вахту у постели больного! — вопил Швеллерман, размахивая бисквитным тортом.

Выход Саночкина на работу коллектив отметил коротким митингом и бутылкой шампанского.

Счастливый Саночкин взялся за дело. Логарифмическая линейка летала в его руках, как ткацкий челнок. За исходный месяц отдел получил прогрессивку, и все облегченно вздохнули. Жизнь вошла в нормальную колею.

А Саночкин однажды вдруг обнаружил, что закончил проект десятого моста.

— Товарищи! — обрадованно закричал он. — Мы рассчитали десять мостов!

Все оторвались от обычных своих занятий и внимательно посмотрели в его сторону. А Лидочка подошла совсем близко и без церемоний расцеловала Саночкина в обе щеки.

Десять мостов — это было интересно. За десять мостов можно было отхватить приличную премию.

Саночкин заалел лицом, а Лидочка, взглянув на часы, выпорхнула из отдела.

Ей сразу не понравился его веселый, бодрый вид.

«Видно, не очень тосковал в разлуке, — подумала она. — Да что там, его буквально распирает от радости! Где же следы мук, печали, которые терзали его, пока мы не виделись? Ничего подобного. Ясный взгляд не замутнен скорбью, горькие морщины раздумий не избороздили лоб, под глазами что-то не видно темных кругов от бессонницы».

— Интересно, отчего ты так сияешь? — не удержалась она от вопроса.

— Во-первых, здравствуй, дорогая, а во-вторых, ты знаешь: оттого, что вижу тебя наконец. Ужасно соскучился.

«Не заметно», — подумала она и спросила:

— Как ты провел вчерашний вечер?

— Какой вечер? Мы ж с тобой расстались почти 12 в полночь. Пока добрался домой — уже час. Хотел почитать, да, откровенно говоря, заснул с книгой.

Вот, проговорился! И это называется влюбленный! Новоявленный Ромео! Нет, такой не простоит ночь под лоджией в надежде увидеть в окне хотя бы тень любимой. Спит, как сурок. Никаких грез, мечтаний, томления при воспоминании о прощальном поцелуе.

— Ну, а утром ты что делал? — спросила она.

— О, утро было приятное. Не успел открыть глаза, а мама уже несет мой любимый картофельный пирог. На меня вдруг такой аппетит напал, сразу полпирога съел.

«О времена, о нравы! — с тоской подумала она. — Любовь и питание. Где, в какие времена эти понятия были совместимы? Нигде и никогда! Потерять аппетит — это же азбука любви. Да влюбленному просто в голову не придет закусывать: все его мысли, желания принадлежат ей, любимой. Он места себе не находит, мечется, как сумасшедший. Меджнун, например, в переводе означает безумный. Он был прозван так за свою любовь к Лейле. Уж он, конечно, не тратил времени на завтрак».

— Надеюсь, ты серьезно позанимался, ведь до защиты диплома рукой подать? — спросила она.

— Не беспокойся, дорогая, работал, как зверь. Я…

Но она уже не слушала его. Все ясно. Он занимался прилежно, как любой другой не влюбленный человек. Но ведь известно: когда ты влюблен, никакая работа на ум не идет, все валится из рук. Есть только один род деятельности, который можно понять и простить, — создание стихов, поэм, сонетов в честь любимой. Увы, сомнений нет, перед ней не Петрарка. Надо расставаться, и решительно: ведь он ее не любит.

— Ты чем-то недовольна? — услышала она ласковый голос. — Скажи, милая.

— Что говорить, — с досадой бросила она. — Ответь мне лучше: мог бы ты задушить меня, как Отелло?

— За что, дорогая? — улыбнулся он. — Я люблю тебя, и у меня блестящая идея: пойдем в кино.

— Ты еще способен шутить! Какое кино! — возмутилась она и выпалила ему все, что передумала за это время. — Не о такой любви я мечтала, — твердо заключила она.

Он молчал.

— Вот видишь, тебе нечего возразить, значит, я права. И вообще, что за вид у тебя!

Он смотрел угрюмо, горькие морщины пересекли лоб, темные круги, словно от бессонницы, легли под глазами.

— Ты почему, собственно, такой мрачный? — почувствовав неясное беспокойство, спросила она. — И после этого ты смеешь уверять, что любишь меня. Да когда человек видит любимую, его буквально распирает от радости. А ты! Нет, это не любовь. Мог бы ты, например, ухаживать за другой, чтобы вызвать мою ревность?

— Мне такое просто в голову не приходило, — заметил он. — Честно говоря, раньше мне нравилась Верочка, но теперь…

Ах вот оно что, Верочка! Оказывается, ему нравилась другая. Ну и непостоянство! Она сегодня же с ним расстанется, решено, пусть пострадает, пусть оценит, что потерял. Подумать только, она его любит, а он с утра питается картофельным пирогом и помнит каких-то Верочек. Нет, вообще-то он, конечно, неплохой. Прошлой осенью, к примеру, целый час ждал ее под проливным дождем — и ни слова упрека. Интересно, эта Верочка может ему снова понравиться? Едва ли. А вдруг! Этого только не хватало! А какой он внимательный, нежный. Когда она уезжала на практику, он, сумасшедший, по два письма в день писал ей. И всегда старается ее развеселить: люблю, говорит, когда ты смеешься. Неужели он способен так же улыбаться другой? Подумать невыносимо. А девчонки-то откровенно на него заглядываются. Но главное — как он ее любит! Как умеет страдать: от одного ее слова так в лице переменился. Какая тонкость, какая глубина чувств! И с какой стати она должна с ним, таким замечательным, расставаться. Да ей дня без него не прожить!

— Дорогой, — нежно сказала она. — Я согласна: сегодня объявим о нашем решении маме.

Долгожданный трамвай наконец появился, и Веня, интеллигентно пропустив всех вперед, поднялся на подножку. Дернувшись пару раз, трамвай начал набирать скорость. Тут же раздался шипящий, словно прорывающийся из космоса звук:

— Граждане пассажиры, не задерживайтесь на задней площадке, проходите в середину вагона.

Веня начал старательно пробираться вперед.

— Гражданин, куда вы лезете? Ну что за люди! По головам шагают, и хоть бы что! — тотчас среагировала полная особа, которую он попытался обойти.

— Так велели в середину проходить, — смутился Веня. В тот же момент голос над его головой проникновенно посоветовал:

— Вошли в вагон — сразу оплачивайте свой проезд.

— У меня проездной, — радостно сообщил Веня, но голос сверху строго добавил:

— Не позорьтесь, граждане, из-за трех копеек: в вагоне контролер.

Веня достал проездной билет, поискал глазами контролера. Все стояли непроницаемые, как шкафы.

— Извините, вы не контролер? — обратился Веня к солидной и честной на вид женщине.

— Молодой человек, ведите себя прилично, вы ж в сыновья мне годитесь, — пылая благородным гневом, ответила та.

— О чем вы, я билет хотел показать… Товарищ, а вы не контролер? — приветливо спросил он юношу.

— Отвяжитесь! Нет никакого контролера. Это она на испуг берет таких, как ты, кретинов.

— Граждане, — продолжал голос сверху, — следите за правильной оплатой, помните: совесть — лучший контролер.