Читаем Сюрпризы в круизе онлайн бесплатно

Наконец-то все таможенные формальности позади. Двери морского вокзала распахнулись и первая группа, навьюченная чемоданами и авоськами, ринулась к причалу. А у причала замер гордый, белоснежный, чуть ли не в десять этажей — нет, не теплоход, это старомодно — лайнер. Лайнер-красавец, лайнер-богатырь. Завидев несущихся к трапу туристов, он рявкнул столь устрашающе, что чемоданы как бы сами вырвались из рук владельцев и с шумом рассыпались по бетонному причалу.

— Во дает!

— Ну и махина!

— Зверь, а не теплоход, — собирая поклажу, уважительно перешептывались туристы, и подай им сейчас команду «на абордаж», они, сами не зная как, непременно исхитрились бы, минуя трап, проникнуть на корабль — столько отважной и пламенной была их первая любовь к морскому великану. А рядом, как насмешка, нескладный, и не очень белый, покачивался и езлозил на хлипкой волне пароходишко: не то катер, не то речной трамвай.

— Эй, на шаланде! — подытожил кто-то мысли туристов и словами задиристо выплеснул в сторону суденышка. — Кефали много поймали?

Всем стало весело, когда у моряка, стоящего на каком-то возвышении, глаза сверкнули, как линзы.

Тут на причал вылетели две машины: «Волга» и автобус, смахивающий на рефрижератор. Застучали и захлопали дверцы и с проворностью группы захвата туристов взяли в кольцо с десяток шустрых юношей. Один из них сказал в мегафон:

— Спокойно, товарищи, и никакой самодеятельности. Чемоданы сложите в кучечку, поближе к автобусу. Товарищ Хохлаткина, попрошу подойти ко мне.

Товарищ Хохлаткина поспешно рванулась к человеку с мегафоном, но потом перешла на шаг деловой женщины и тридцать туристов еще раз могли убедиться, что все лучшее, что ей полагается в этом возрасте, Хохлаткина взяла с собой. В мегафон необдуманно спросили:

— Надеюсь, этот хухрик ничего не знает? Внезапность должна быть полная.

— Обижаете, товарищ, — ответила Хохлаткина.

В группе туристов вздрогнули при слове «хухрик», но женщины, смекнув, что, по всей вероятности, это относится к представителям мужского пола, с интересом стали рассматривать своих спутников. Мужчины едва ли не брезгливо отходили друг от друга, по отдельности демонстрируя, что никакого интереса для этих бойких ребят в штатском они представлять не могут.

— Тогда приступим, — человек с мегафоном кивнул на рядом стоящего поджарого мужчину, — встаньте у трапа. Будьте внимательны. Пошли!

Никто не шелохнулся. Тогда товарищ Хохлаткина, руководитель группы туристов, ответственный профсоюзный работник, энергичная (лет сорока или чуть-чуть «за») белокурая женщина, по анкете «нет», «не была», «не состояла», сейчас стояла у трапа и удивленно спрашивала:

— В чем дело, товарищи? И какой смысл артачиться? Одному из вас, можно сказать, повезло…

— Его и забирайте, — хмуро посоветовали из группы.

— Как дети, честное слово! — всплеснула руками Хохлаткина и посмотрела на человека с мегафоном. — Нет, не привык наш человек к сюрпризам. Чего мы боимся, товарищи? Мы передовики и ударники производства, культурные, образованные, честные…

— Почему чемоданы оставили? — из-за чьей-то спины раздался голос.

— Ах, чемоданы! Понимаете, с чемоданами вид какой-то барахольный…

— Я своего чемодана не стесняюсь, — твердо рубанули из-за спины.

Человек с мегафоном начал терять терпение.

— Товарищ Хохлаткина, раскройте им…

— Раскрыть?

— Да-да. Знал бы, ни за что не связался бы с этой группой.

Голос Хохлаткиной в один миг сменил тембр, интонацию:

— Дорогие друзья! Наш группа — участник исторического события. Среди нас находится миллионный пассажир отечественного туризма. — Она простерла руку к автобусу и «Волге». — Это — центральное телевидение, рядом со мной — Павел Николаевич, представитель пароходства. Вперед, товарищи! Мы идем в эфир!

А следом… Нетренированному уху мог послышаться треск телекамер, но нет, это затрещал трап от натиска тридцати разнотяжелых тел. Павел Николаевич распахнул тетрадь и, положив руку на плечо первого туриста, крикнул в подставленный ему мегафон:

— Девятьсот девяносто девять тысяч девятьсот восемьдесят семь… — И сразу почувствовал, как рука его провалилась в пустоту. Турист резко спрыгнул с трапа и затерялся в середине очереди. Мегафон сдержанно ругнулся и посоветовал:

— Павел Николаевич: вслух-то зачем? Пусть они идут себе и идут, а мы в нужный момент сами подсуетимся.

Павел Николаевич спрятал тетрадку в карман и повернулся к Хохлаткиной:

— Выкликайте по списку.

— А… счастливчик? — спросила Хохлаткина.

— Когда я рубану рукой, — он показал, как рубанет рукой, — выкликайте того самого.

— Антошкин! Белкина! Булочкины!..

Туристы, набычившись, стояли гурьбой, и ни один из них даже не шелохнулся. Все как один хотели быть миллионным отечественным пассажиром. Хохлаткина растерялась. Она бы, конечно, могла и силой выдернуть из толпы оглашенных товарищей, но вот незадача: фамилии туристов она помнила, а по физиономиям пока не различала. Да и физиономия-то у всей группы была одна: мрак.

Богатейший опыт подсказывал Хохлаткиной, что дабы не остаться виноватой одной, надо обязательно испросить авторитетного совета или подсказки. Так сказать, поделить ответственность. С этой целью она пригласила за автобус Павла Николаевича и человека с мегафоном — режиссера телевидения. Режиссер выразился предельно кратко:

— Через пять минут мы сматываем удочки. Поищем хухрика в другой группе.

— Нашему пароходству без разницы, кто будет миллионным пассажиром, — объявил Павел Николаевич и, малость испугавшись собственных слов, свое вольнодумство подкрепил ни к чему не обязывающей, но всегда правильной фразой: — Доколе мы будем врать нашим людям?

— А теплоход — это не враки? — мигом встряла Хохлаткина.

— Теплоход, теплоход, — не желая сдаваться, пробурчал представитель флота. — За теплоход с телевидения спрашивайте.

— Будет вам, — поморщился режиссер и с лету предложил: — А может, ну его на фиг этого токаря?

Лучше бы он помалкивал. Хохлаткина взвилась:

— Ну это совсем ни в какие ворота! И кто это сказал? Работник телевидения. Боец идеологического фронта. Да это… — для наглядности Хохлаткина постучала костяшками пальцев по обшивке автобуса («бум-бум», отозвался автобус). — Вот именно бум-бум. Вы когда-нибудь видели или в газетах читали, чтобы миллионным жителем или миллионным посетителем выставки, или миллионным покупателем был не рабочий? А вы хотите, чтобы я, руководитель, подставила вам какого-нибудь доцента? Ха-ха! Когда я вернусь домой, первое, что я услышу, будет: ты, скажут, чем там думала?

— Как чем? — вяло заинтересовался режиссер.

— Да! Да, спросят в упор: чем ты там думала? И что я им отвечу?

— Скажите, головой.

— Так мне и поверят! — подбоченясь, вызывающе усмехнулась Хохлаткина.

Тут из-за автобуса по шею высунулся розовощекий мужчина и спросил:

— К вам можно?

— Войдите! — голосом хозяйки разрешила Хохлаткина и присовокупила: — Староста нашей группы. Африкан Салютович. Прошу любить и жаловать.

Староста припечатал руки к бедрам и сказал:

— Без вашего приказания прибыл!

— Салютович — это фамилия или? — спросил режиссер.

— Или. Моего отца Салютом звали. Своим рождением под салют угодил.

— А вы, если не секрет, подо что угодили? — продолжал допытываться режиссер.

— Не секрет. Под первые рухнувшие цепи колониализма.

— Ну и в чем смысл столь редких буквосочетаний?

— Не догадываетесь? Странно… Вот вы со мной познакомились и теперь до конца жизни не забудете.

— Это точно.

— А человеку что надо? Чтобы его помнили, чтобы его отличали. В этом и смысл. Гуляете вы, скажем, по кладбищу и со всех сторон на вас пялятся Иваны Петровичи да Марии Ивановны, а тут — бац! — Африкан Салютович. Приостановитесь ведь и на карточку повнимательней посмотрите. И друзьям про Африкана Салютовича расскажете. Так ведь?

— Так-то оно так, — кисло согласился режиссер и мегафоном почесал спину. — Но больно вычурно.

— А псевдонимы писателей или артистов не вычурны? Повспоминайте-ка!

И они бы начали вспоминать, если бы вновь не рявкнул белоснежный лайнер.

Павел Николаевич посмотрел на часы и сказал:

— Затея, по-моему, на сегодня провалилась.

— Почему провалилась, — запротестовал Африкан Салютович. — Я как раз с идеей пришел. Через три минуты группа будет на борту.

— Да ну? — не поверил режиссер.

— Разрешите приступить? — обратился Африкан Салютович к Хохлаткиной.

— С богом! — царственным голосом благословила Хохлаткина старосту группы и на всякий случай добавила: — Хотя я ни во что такое не верю.

Разомлевшая, но по инерции капризничающая группа с надеждой и тоской смотрела на приближающегося старосту. По их взглядам Африкан Салютович понял, что шея каждого члена группы готова была вытянуться в удобную для хомута позицию. Но при условии: чтобы это не било по самолюбию, чтобы все свершалось весело и культурно. Африкан Салютович знал верный путь к полному единению. Голосом армейского старшины, (а он им был когда-то) звонко скомандовал:

— В одну шеренгу становись! — И вровень с плечом поднял правую руку. Лишь человека три из всей группы изумленно выпучили глаза, но и они, присмотревшись, нашли свое место. Словом, полминуты не прошло, как вдоль борта теплохода вытянулась более-менее ровная цепочка.

— А чемоданы?

— Отставить частнособственнические инстинкты! — прикрикнул староста и, щелкнув сандалетами, направился к Хохлаткиной с рапортом. Та замахала руками:

— Сами управляйтесь, сами.

Африкан Салютович пробуравил глазами шеренгу-змейку, вальяжно перекатываясь с пяток на носки, и подал новую команду:

— Кто ин-ти-ли-генция — три шага вперед!

Выдвинулся только доцент Волобуев, но и ему показалось, что в слово «интеллигенция» староста группы совсем мало вложил души. Африкан Салютович крякнул:

— С первого раза, вижу, не дошло. Упростим задачу. Кто не рабочий — три шага вперед!

Человек двадцать стали рядом с доцентом. Следующая команда:

— Кто не колхозник — три шага вперед!

Почему-то опять из прежней шеренги вывалились четверо.

— Кто пенсионер, так сказать, ветеран труда — шагом арш!

В итоге за спиной группы сиротливо замерли три фигуры. Африкану Салютовичу результат понравился:

— Таким образом, — сказал он, — рабочих мы высветили. Который из них нужен?

Хохлаткина пальцем указала на среднего. Средний — мужчина лет тридцати пяти, чернявый, с усиками (не тараканьими, в меру), слегка лопоухий, с крепкими зубами, не тощий, но и не раскормленный, короче — не кинозвезда. И не хухрик, конечно, как принародно выразился режиссер телевидения. Он явно не подозревал, какая ему судьба уготована и мозг его, настроенный на волну старосты группы, ждал новых четких команд. Насколько все-таки упрощается наша жизнь, думал тридцатипятилетний мужчина, когда есть кому направить, а то и приручить разноликие мысли и желания: послать подальше и придвинуть поближе. Снова долгожданная команда:

— В колонну по двое — становись!

Туристы радостно, хоть и без хоровой песни перестроились и зашагали к вздыбившемуся трапу.

Торжественный миг приближался. Телевизионщики едва не наступали на ноги таявшей на глазах группе. Павел Николаевич встряхнул и без того пышный букет роз и, репетируя будущую улыбку, пока еще безадресно, в никуда растянул губы. Улыбку поймала Нина Фугасова и от волнения споткнулась у самого трапа.

— Ой, я сейчас выпаду в осадок! — воскликнула Нина и, ничуть не сомневаясь, что цветы предназначены ей, легко сиганула через три ступеньки. Представитель пароходства ловко спрятал букет за спину и свободной рукой показал наверх.

— Вам туда, гражданочка!

У Нины зарделись щеки, взглядом она многократно расстреляла, а заодно и унизила морского чиновника. Каблучки застучали по восходящей, и сквозь мелкую дробь Павел Николаевич напоследок услышал:

— На фонарь сажать? Не позволю!

Возбужденный режиссер, убедившись, что съемка идет как по маслу, радостно провозгласил:

— А теперь миллионного давай! Хухрика!

Африкан Салютович молниеносно выудил из колонны счастливца и, сам пристроившись рядом, двинул на телекамеру. Миллионному пассажиру вручили цветы, группа дружно и мило поаплодировала, а потом Павел Николаевич выхватил из кармана длинный пакет и объявил:

— Миллионному отечественному туристу наше пароходство вручает билет первого класса! На весь круиз.

Аплодисменты, которым бы разгореться с удвоенной силой, враз смолкли. Ну ладно, телевидение, интервью, цветы — это еще куда ни шло. Но ни за что ни про что каюта первого класса — с какой стати? Тем паче, кандидатура-то липовая. С борта теплохода крикнули:

— Бойкот ему! На весь круиз! — Такое наказание предложила оскорбленная Нина Фугасова.

— Это бардак! — фальцетом выкрикнул доцент Волобуев, и чтобы не быть узнанным, прикрыл лицо шляпой.

Миллионный пассажир, между тем напрочь вырубленный, как сейчас говорят, и оглохший от привалившей удачи, на грубости отвешивал поклоны, блаженно улыбался, но и успевал отвечать журналистам.

— Гвидонов, — представился он. — Василий Гвидонов… Токарь четвертого разряда… По работе и по бригаде начал скучать еще в самолете… Готов хоть завтра вернуться к станку… Но, извините, круиз мешает… Первый класс?.. Никогда не плавал, но думаю, моя койка будет стоять рядом с койкой капитана.

Представитель пароходства повел Гвидонова в каюту. Хохлаткина, телевизионщики пошли следом. На борту Гвидонову отдал честь капитан теплохода. Он был при параде и сверкал как новогодняя елка. Камера впилась в бесстрастное лицо морского волка, которому по сценарию полагалось сказать Гвидонову:

— Добро пожаловать, миллионный пассажир!

И он сказал эту фразу: весомо, с достоинством. А потом они мирно зашагали к каюте первого класса. Каюта — хоть стой, хоть падай! Просторная, со всеми-всеми удобствами и двумя громадными кроватями.

— Мы с вами поплывем? — спросил Гвидонов у капитана.

Капитан стал красным и, если бы не микрофон под носом, он бы ответил по-другому.

— На флоте не говорят поплывет. Потому что плавает только…

— Ясно, капитан, — прервал его Павел Николаевич и повернулся к режиссеру. — Съемка закончена?

— Порядок!

— Тогда мы прощаемся. Всем привет! — И он направился к двери.

— Будете жить как князь! — мечтательно проговорила Хохлаткина.

Василий Гвидонов неожиданно и дурашливо хихикнул.

— Что с вами?

Гвидонов пояснил:

— Это, наверное, смешно, но если разобраться, я на самом деле князь.

— Это в каком смысле? — не своим голосом спросила Хохлаткина.

— Не знаю, как и сказать… В прямом смысле, наверное. Мой дед князь и он сейчас в Турции.

— Живой?

— Живой, мама говорила. И написала ему, что я в Турцию плыву.

— Опять плыву, — сказал, как ругнулся, капитан.

— Этого еще не хватало! — охнула Хохлаткина и, в вихре мыслей поймав крайнюю, спросила: — А почему, Гвидонов, ты об этом в анкете не написал?

— Дак в анкете про дедушек и не спрашивали, — простодушно ответил Гвидонов.

— Головотяпы! — упрек относился к сверхбдительным составителям анкеты. Неожиданно Хохлаткина успокоилась. — Я посоветуюсь с нужными людьми, и мы что-нибудь придумаем. Но ты, Гвидонов, молчок и — ни-ко-му!

— Это бардак! — неожиданно донеслось до каюты первого класса. — Мы костьми ляжем! Как один! За мной, товарищи!

— Что это? — удивился Гвидонов.

Хохлаткина вздохнула:

— Знала бы я… Это все из-за вас, княжеский осколок!

— Я-то здесь при чем?