Читаем Путь к вершинам онлайн бесплатно

Блохин перевелся в маневровую колонну принципиально, показав характер.

Накануне его на три месяца сняли с должности машиниста за то, что он отказался в Тургутуе от обратного рейса с ходу, то есть без отдыха в пункте оборота. Норма рабочего времени у него была на исходе, усталому в путь отправиться — это же напрашиваться на крушение! Сначала вдолбят тебе, что безопасность движения прежде всего, а потом… Конечно, случись неладное, легко оправдался бы: выполнял приказ — и баста. Дежурный по депо долго убеждал его, суетясь, звякая пуговицами на кителе. Но Блохин стоял на своем.

Наказание он счел обидным. Не разобрались в сути дела. И с классностью не посчитались, на старости лет с пацанами сравняли! Тряся «Правилами техэксплуатации», развернутыми на нужной странице, стал доказывать, что был прав, что дисциплина послушности не родня. Я сопровождал его к начальнику, в партком, в райпрофсож, рискуя заслужить с Блохиным репутацию молодого, да раннего скандалиста.

Его согласились простить, все же были у него заслуги, — но он такой формулировке оскорбленно воспротивился: «Я не милостыню вымаливаю!» Наконец в машинистах его восстановили. «Снимали» принародно и громогласно, в назидание будущим нарушителям порядка, оправдали ж втихомолку, приказа об этом не вывесили. А по депо разговор шел всякий, шепотком да со смешком.

Но была у него еще одна причина для перевода. Ему понадобилось свободное время, и непременно днем. На маневрах после ночного дежурства двое суток твердо твои. Без неожиданных и бессистемных вызовов, сам себе хозяин, а не дядя, который суетится, но «Правила» не соблюдает.

— Понял, — вздыхает он в рацию, слыша очередное распоряжение: «Подай еще чуток вперед, будем брать два четырехосных, отведем на элеватор, потом начнем вытягивать нечетный состав…»

Словно челнок, снует по путям старенький прямоугольный, как спичечный коробок, ТЭМ-2. Обтекаемость ему ни к чему, не для гонок предназначен. А все ж похож он на птицу в клетке, бьющуюся в жестко ограниченном пространстве. Отчетливое, свербящее сравнение это вызвал у Блохина поезд, прогремевший мимо, лихо посветивший красным на хвосте. Завидки берут.

Неожиданный шаг, бесспорно, несколько ронял авторитет Блохина. Вроде бы слабосилен стал и к поездной работе допуск потерял. Столько лет тяжеловесы водил, а тут — «два четырехосных», на воловьей скорости… Да ведь сам решил, и нечего теперь стонать.

Ничего, уговаривал он себя, зато в библиотеке спокойно посидишь, с инженерами встретишься, растолкуешь им очередную задумку и уж нигде не расшибешь нос о собственное невежество. В цехах чаще бываешь, по-ревизорски оценивая их оснащение. В дизель-агрегатном вчера поразился: слесарь, чертыхаясь, руками вставляет холодильные секции в моечную машину. Одну за другой, шесть штук. Сделать чалку, зацепил сразу все шесть, как гроздь бананов! А то автоматика — кнопку нажал, спина мокрая…

— Но камера вертикальная, не подступишься к ней с чалкой, — засомневался мастер, настороженно перехватывая пытливый взор Блохина.

— Так надо ее на бок положить!

— Нет для тебя безвыходных положений, — подозрительно ласково сказал мастер. — Дай тебе волю, ты б все переставил и переделал, мироздание усовершенствовал. — И засмеялся, уже не сдерживаясь. Представил Блохина в миг творения им земель и вод по улучшенному образцу.

Тот самолюбиво насупился:

— Будто ты сам ничего у себя не переладил.

— А чего здесь? — безмятежно откликнулся мастер. — Ну, цилиндровые втулки стали восстанавливать напылением. Вторую жизнь им даем, так? Со склада-то их по месяцу ждать приходится. Ну, шестерни начали гидравликой спрессовывать, а не кувалдой…

Теперь засмеялся Блохин:

— Сказал бы сразу, что мне здесь делать нечего!

Они хохотали, стоя посреди цеха. И не стала, прося дорогу, сигналить им карщица, а опасливо объехала их…

Я уже наизусть знаю его любимые истории. Про то, как Наполеон отверг проект первого парохода, отчего, может быть, проиграл морскую битву с Англией, а о первых поездах говорили, что на 30-километровой скорости пассажиры начнут задыхаться. Про известного всем Зингера, который вовсе не был изобретателем швейной машинки, просто придал ей классическую завершенность, но не мог сформулировать, чем же она отличается от других. Потом догадался указать, что применил иглу с ушком на другом кончике — и сразу получил патент.

Уход Блохина в маневровую колонну совпал с хлопотными днями комиссионного осмотра тепловозов и не привлек особого внимания. Деповские остряки всего два или три раза поздравили его с тем, что он избавился от сравнений с Казачком.

Месяц назад я окончил техникум. Дипломную работу, конечно же, отставлял до последнего момента. Причин тому находилось множество, из-за них я на последнем курсе едва вытягивал на стипендию. Кто помнит себя восемнадцатилетним, тот поймет. Но вот уже тянуть дальше стало невозможно. Собравшись с духом, я заперся с чертежной доской и банкой растворимого кофе в красном уголке общежития. Словно в подполье, спасаясь от надвигающегося провала.

Лист миллиметровки испещрен косыми линиями графика. 19-й скорый придет на конечную станцию в 02 часа 09 минут. Через полтора часа отсюда отправляется 20-й, ходу ему 7.15… Поскорее отвязаться бы от них! Сплошная проформа ведь, и без того все знаем прекрасно (особенно то, как опаздывают поезда). Газогенераторное отделение на плане спроектированного депо я не вынес, как полагалось, за пределы главного здания. Но исправлять ошибку некогда. К счастью, на защите на это никто не обратил внимания.

Сквозь деревья, как на проявляемом фотоотпечатке, проступали контуры улицы в бледной синеве. Вместе с промокшим Антоном в комнату ворвалась утренняя свежесть.

— Ты всю ночь здесь?

— Твоему труду, между прочим, тоже через неделю срок.

— Успеется. Мы с Нелькой в саду были… Как ты думаешь, что такое любовь?

Эпохальное событие: Антон задумчив! Спросил бы он о чем-нибудь полегче. Я вообще ничего не знаю, не помню, забыл. И лезть ко мне с такими проблемами не следует.

Мы дружили втроем и в том саду гуляли вместе, наперебой выводя Нельку на дощатый барабан дискотеки. Мне казалось, она смотрела на меня заинтересованнее. Антон больше похвалялся силой и неустрашимостью, поигрывая клешневатыми лапищами. А потом он стал оттеснять меня, с присущей ему деликатностью, не скрывая торжества. Я не согласился, но вскоре она неожиданно непоправимо легко сказала:

— Ты хороший, но… Не сердись, прости меня.

И думать уже стало не о чем.

— Если она мне изменит, я ее мотоциклом задавлю, — пообещал Антон однажды как бы между прочим. Очень характерная для него шуточка.

Удивительная эта Нелька. В одно время с нами получит диплом с отличием в педучилище. Ученики будут звать ее Нелли Никифоровной. Рассказывает, как недавно урок проводила. Понравилась ребятишкам, они окружили ее: «А вы еще придете к нам?..» Она кого угодно околдует, голову закружит. А ведь с первого взгляда ничего особенного. Тихая, рыженькая. Сидит себе спокойно, а ты вдруг чувствуешь себя обязанным совершить что-то великое, перевернуть мир.

— Она меня спрашивает, когда уезжаю. Я, мол, с тобой. — Антон опустил голову, шумно отхлебнул кофе. — Дура, пугаю ее: там, кроме елок, ничего не увидишь, медведи по улицам ходят и рычат на прохожих. Не нужна ты мне, говорю… Не придет больше — так, значит, все правильно.

Он получил назначение на Забайкальскую дорогу и уже отправил туда багажом мотоцикл. Я попросился на свою, поближе к дому, хотя раньше подразумевалось без обсуждения, что мы едем вместе.

Четыре года постигали тепловозные науки, пора за дело. Серебряные крылышки на форменные пиджаки мы себе уже нацепили, хорошенько надраив их специальной пастой. Уже смазывают колеса составам, которые провезут нас под огромной дугой, вроде триумфальной арки, — ее образует над путями дым из деповской котельной.

И грянул отъезд. Душно пахло теплой нефтью от шпал. Вереницу тележек с почтовыми посылками тащил по перрону колесный тракторишко, что представляло пародию на поезд. Напоследок Антон хлопнул меня по плечу так, что на нас стали оглядываться.

Шагая осторожно, как по неокрепшему льду, к нам шла Нелька. Я спохватился, что не набрали лимонада в дорогу, и двинулся в буфет.

Они взялись за руки. Губы ее шевелились. Мне показалось, что она шепнула:

— Любишь? Очень, ведь правда? Очень-преочень?

Она и мне улыбнулась, по-хозяйски подхватив сетку с бутылками.

— Ты нам пиши!

Я отмолчался. Заканчивался день, над городом полыхал по-летнему пыльный закат. А что душа горит — этого никому видеть не нужно.

Что писали Некрасов и Пушкин про те места, про глубину сибирских руд? Если бы Нелька не была способна ринуться в глухую даль, я бы не тянулся к ней. Хотя верных декабристских жен везли в розвальнях или они шли пешком, проделать их путь в купе гораздо легче.

В поезд Антон, разумеется, молодецки вскочил на ходу.

Меня никто не провожал, да и уезжал я не в столь уж далекие края. Прежде чем кануть в хаос и безвременье сна, долго, бесцельно всматривался в черный провал окна. Куда я? Почему несет меня именно в эту, а не другую сторону, что означает мельтешенье огней во тьме? Что есть судьба? Что сбудется?

После дублерских испытаний меня определили напарником к Блохину.

Тепловоз неторопливо пересчитал стыки и замер у контрольного поста. Точно человек присел по обычаю перед дальней дорогой. И в самом деле — есть в этой машине что-то живое, одухотворенное.

Пока Блохин делает отметку в маршрутном листе, протираю ходовую часть.

— Заповедь свою усвоил? Машина любит чистоту и ласку, — сказал машинист. И я тру, пока не дают отправку.

Качнуло и проскрежетало на выходных стрелках. Изгибаясь, поезд выбрался на простор перегона и прибавил ход. Куцый луч прожектора упирается в темноту, рассекает ее кинжально, помогая прорываться сквозь ее антрацитовую густоту. Наискосок сползают по лобовому стеклу дождевые капли. Немного воображения — и вокруг уже не земная твердь, а морская зыбь, и мы держим курс не на Тургутуй, а в неведомое…

Вот и рассвет наступил. Рассеялись рваные облака. Издалека видно, на разъезде впереди взлетает сизый дымок от запускаемого дизеля. Это встречный пригородный, забавный коротышка из четырех вагонов. Он ждет, когда его пропустят с бокового ответвления магистрали на ее главный ход.

Первая моя поездка… Вызубрены ПТЭ и другие руководящие инструкции. Устройство механической части, электрическую схему тепловоза — ночью разбуди, рассужу без запинки, еще не протерев глаза. При каких обстоятельствах в дневное время применяются ночные сигналы, как отправить поезд или ввести его на станцию при погасшем светофоре, и многое иное, что может не понадобиться никогда, а может — в любой момент сегодня или завтра.

Всякий груз потом достанется: полувагонник и налив, сплотки холодных паровозов, и путеизмеритель, и снегоочиститель, а то такой разношерстный составчик, что Блохин присвистнет: «Бронепоезд батьки Махно!..» На этот раз за нами сельскохозяйственная техника. Еду самостоятельно помощником, «помогалой», оглядываю все двести с лишним осей не просто со вниманием, а прямо-таки с возвышенной любовью:

— Идем нормально!

Хочется сказать: идем замечательно, превосходно! Однако по регламенту положено докладывать проще, без лирических отступлений. И когда в знак приветствия машешь встречному, это называется: «сигнализировать резким поднятием руки», показывая, что не заснул; и дома мы не просто отдыхаем, а «готовим себя к поездке». Все нормально, транспорт есть транспорт, знал, куда шел. У него свои законы, четкие и целесообразные, выверенные мудростью многолетнего опыта. Неугомонно его движение, и народ на нем любопытный.

— Чего ты растанцевался? — хмурится Блохин. Он почему-то считает, что я отношусь к технике с раболепным умилением, готов на колени перед ней вставать. Реального повода к тому я не давал, похоже, такая позиция удобна ему — чтобы легче было высказывать сокровенные мысли.

— Думаешь, она для умных создается? Она сама должна быть умная, чтобы любой смертный управился. Почему ты бегаешь масло мерить, ноги бьешь и время тратишь с письмом? Поставлю датчик, тумблером щелкну, все сам увижу. Элементарно.

Он такой, сует нос в любую дырку, всегда там, где его не просят. А дома у него мебель держится на честном слове и на одном гвозде. Там Казачка нет, гнаться не за кем.

В чудотворцы он записался смолоду. Полжизни потратил, отпуска убивая на одно безнадежное с виду дело. Усовершенствовал воздухораспределитель тормоза Матросова! Правда, поздновато: распределителям этим успели отставку дать, устарели они. Четыре года только с макетами возился, может, потому, что в соавторы никого не взял. Но главное — доказал, что улучшение технических святынь достижимо. Нет ничего на свете, что не поддалось бы рационализации!

— А у тебя голова для чего, шапку носить? — въедливо спрашивает меня, едва мы проездили неделю. — Зачем ты на эту работу пришел? Чтоб сел — поехал, приехал — слез?

Я действительно поначалу, присматриваясь к обстановке, не хотел ничем выделяться. Дорога-то железная, а закон трамвайный: высунешься — получишь травму. Ответил ему в том духе, что, мол, интересно на главном ходу, человеком себя чувствуешь. И отцовский «династический» пример сказался, я чугунке не чужой.

Блохин хмыкнул:

— Главный, он, конечно, по праву так называется. А если изнутри посмотреть? Смекайте, граждане, главный ход жизни в виду имею.

Продолжать беседу некогда, я ухожу во вторую секцию, скользя по замазученной рифленке. Что тут еще ответить? Разве расскажешь о том, что значат для тебя привычные с детства тепловозные гудки, отчетливее слышные ночью, когда подолгу не гаснет смешанный с гуденьем звон пролетевшего скорого, а в отдалении рождается и нарастает новый. Колеса целуются со стыками так, словно огромный молот бьет по рельсам. Куется нечто неоглядное, нужное всем, и душа тянется встать вровень тому…

Если бы Блохин не пытался влиять на меня так откровенно, я бы скорее прислушался к нему. Тоже подался бы в изобретатели. Для начала предложил бы сваливать лес автогеном — при условии, что ученые додумаются обезопасить огонь. Или сконструировал безбензиновый автомобиль-ромбобиль. Каждую неделю брал бы по пачке бланков для заявок, и столь же регулярно мне бы возвращали их.

— Это, молодой человек, было известно еще в 1907 году.

Рельсы неуклонно придерживаются берега реки, стороной обходя курчавые сопки. Вода выбрала оптимальный, отшлифованный веками вариант трассы, ее не перемудрить.

Нашим рейсам до океанских далековато, верст полтораста каждое тяговое плечо. Затверженный маршрут обрывает сны стуком вызывальщицы в окно: собирайся! А ты, как пионер, всегда готов. Минута — и за порог. Жаль, что не удается купить приличную кожаную «шарманку». Она не только удобнее сумки, она — отличительный знак профессии.

— Прогулял небось до петухов? — взыскательно вопрошает Блохин. — Нельзя. Пусть подружка учитывает нашу специфику. Ты не шалтай-болтай, а советский железнодорожник.