Читаем Моя жизнь среди бельгийцев онлайн бесплатно

Дорогой декан!

Когда я прибыл в Бельгию, я испугался. Очень испугался. Виновата здесь грампластинка с фламандскими песнями, которая таинственным образом попала в нашу дискотеку.

Готовясь к путешествию в Католическое королевство на Северном море, я часто прослушивал эту пластинку у себя дома. И всякий раз, когда я слышал песенки о «зеленых лугах, что раскинулись вдоль сребристых потоков и рек», мысленному взору моему представлялся идиллический вертоград, блаженный край, где трава, вода и деревья приносят людям счастье, маленький эдем, где природа и цивилизация живут в полном согласии. Короче, я думал о сельских просторах нашей родной Фламии, в которой после многовековой борьбы крестьяне и монахи одержали победу над пустыней и жизнь восторжествовала на хлебных полях, в огородах и фруктовых садах. Я возрадовался тому, что между нашей страной и далекой, но все-таки родственной нам Бельгией есть что-то общее. Я подумал, что объединяющая нас любовь к Земйой Красоте будет хорошей основой для близкого знакомства.

Как тебе известно, дорогой брат, времени на сборы у меня было совсем немного. Советники довольно неожиданно приняли решение направить человека в Католическое королевство. А уж если Советники вобьют себе что-нибудь в голову, спасу не жди, ты это хорошо знаешь. Они ведь настоящие фламцы, упрямые и напористые. Времени терять не любят. Едва лишь узнали, что есть на свете страна Бельгия и что ее населяют люди, с которыми у нас общая родословная, а значит, найдутся и другие точки соприкосновения, как тотчас послали меня. Я не успел даже Собрать серьезное досье, чтобы основательней подготовиться к этой миссии.

Пойми меня правильно: порученное мне дело я, само собой разумеется, буду выполнять с любовью и старанием. Я даже рад, что послали именно меня. Наконец-то и мне представилась возможность поехать за границу. Кроме того, моя миссия может иметь историческое значение. Я считаю оправданным на сто процентов решение Советников составить через своего наблюдателя какое-то представление о бельгийцах, прежде чем искать путей к сближению и завязывать дипломатические или иные отношения. Как мне было предложено, я под видом туриста стану изучать нравы и обычаи Католического королевства на Северном море, наблюдать повседневную жизнь бельгийцев и обо всем, что узнаю и увижу, регулярно буду посылать отчеты. Дело обещает быть интересным. Мне нравится изучать людей. Общаясь с людьми, я чувствую себя в родной стихии. Это не мешает мне сожалеть, что я не успел как следует подготовиться к поездке.

Дорогой брат, я очень испугался, когда попал в Бельгию!

Не в аэропорту, нет. Аэропорт здесь такой же, как во всех богатых странах мира. Большие здания из стекла и бетона, множество людей, снующих во все стороны, телеэкраны, на которых показывают одну и ту же программу — часы прилета и отлета, пассажиры, покупающие виски и сигары в специальном беспошлинном магазине. Единственная особенность этого аэропорта, его некосмополитический признак в том, что расположен он в общине Завентем, которая относится к фламандской части Бельгии, называется же аэропорт «Брюс-сель-Национальный».

 — Почему? — спросил я у одной из пикантных стюардесс. — Как называется ваша столица?

 — Ну как, — улыбнулась она, — Брюссель.

 — Просто Брюссель? — спросил я.

 — Просто Брюссель, — сказала она.

 — О, — сказал я. — А Брюссель, значит, не национальный?

Стюардесса продолжала улыбаться. Чего только она не навидалась на своих международных линиях!

Первые дни по прибытии в Католическое королевство на Северном море я провел в столице. С самого начала мне все здесь показалось странным и, наверное, не мне одному. Портье в моем отеле рассказывал, что хоть он и коренной брюсселец, но каждые три месяца вынужден заново осваивать дорогу в свой отель — столько в этом городе сносят, копают, строят и перестраивают.

Брюссель на карте имеет форму сердца, но когда его увидишь воочию, можно побожиться, что это сердце беспрерывно трансплантируют.

Люди и фирмы воздвигают все новые дома и небоскребы, которые блестят в лучах финансового престижа. Министры повелевают сносить старые здания и прокладывать новые широкие улицы, по которым они будут ездить взад и вперед в сверкающих лимузинах. Над площадями и дорогами парят стройные мосты и виадуки. И повсюду грохочут и свистят машины, загоняющие в землю сваи, на которых поднимутся административные центры и вокзалы, страховые конторы и американские банки. И каждое утро спешат туда автомашины и поезда, автобусы и мотороллеры, которые выгружают у подъездов директоров и секретарш, каменщиков и машинисток, а затем уезжают прочь, быстро-быстро, потому что вечером им надо вернуться, чтобы загрузить себя работодателями и работниками, рассыльными и конторщиками — всеми, кто спешит теперь на воздух, за город, на природу, в свой деревенский дом или на свою виллу. И весь город кряхтит и стонет. И трамваи, словно потерянные, бегают во всех направлениях и трезвонят, взывая о помощи.

Брюссель стал городом контор» с жилыми комнатами в зеленой зоне и венком из пригородных общин и городов-спутников вокруг шаровидной головы.

Однажды вечером, сидя в ресторане, я оказался по соседству с группой столичных жителей. Один из них рассказывал: «Я живу на четырнадцатом этаже, там, на Сотом холме. Дома я часто смотрю в бинокль через весь город на лес. Просто удивительно, сколько людей в высотных домах обзаводятся биноклями, чтобы наблюдать друг за другом. Я помню...»

Он говорил, а перед моими глазами вставали дома-башни, будто гигантские телеустановки со множеством ркон-экранов, где люди разыгрывают сценки из своей жизни, останавливаясь лишь затем, чтобы вооруженным взглядом поискать контакта с братьями-стати-стами на Других экранах. Там и сям изредка попадаются отдельные поэтические натуры, которые блуждают среди этих бетонных телевизоров в поисках зеленого уголка.

Я вспоминал наш родной, драгоценный Бург, где исторические здания — хвала господу — еще не попали на задворки к небоскребам, а старинные цеховые дома не низведены еще банками до уровня музеев, в которых людям невозможно жить. Да, я с нежностью с первых же дней вспоминал нашу милую Фламию, наше маленькое отечество, где города еще не порывают с природой. Но я утешал себя, перспективой поездки в Западную Фландрию, по «зеленым лугам, что раскинулись вдоль сребристых потоков и рек». Сидя в гостинице над письмами к нужным мне людям или спеша в такси на деловое свидание, я не раз ловил себя на том, что тихонько напеваю идиллическую песенку родного края.

Дорогой декан, свое знакомство с Бельгией я, собственно говоря, намеревался начать с Западной Фландрии. Как тебе известно, из этих краев вышли наши предки, основавшие Фламию много веков тому назад. Здесь до сих пор говорят на языке, похожем на наш фламский.

В приподнятом настроении покинул я Брюссель на прокатном автомобиле. Но, проезжая по кишащей народом улице одного из пригородов, я попал в объезд и через два часа, к своему величайшему удивлению, очутился в Антверпене, большом портовом городе на севере страны. Когда я рассказал прохожему о своем приключении и попросил помочь, он сочувственно покачал головой: «Ах, Брюссель, Брюссель...» Потом объяснил мне, с невероятным количествам деталей, дорогу к новейшей автостраде, которая через туннель под Шельдой вывела меня к обетованной земле.

Ах, дорогой декан, брат мой!..

На своем пути через Фландрию я заметил, что все дома, фабрики и памятники стоят вдоль дороги. Они встречали меня двумя рядами серых и пестрых фронтонов, печных труб и запыленных окон. Все, что было сделано из бетона, металла или камня, выстраивалось почетным караулом перед процессией автомашин, влившись в которую я был теперь обречен двигаться не сворачивая, только вперед. Временами стена разрывалась, и тогда я с радостью замечал, что природа в Бельгии еще не совсем исчезла. Я видел лоскуток зеленого поля, обрывок голубой ленты реки, лужок с сотней-другой лютиков. Но кавалькада неумолимо мчалась дальше, и стены опять сжимали меня с обеих сторон.

Покуда я пересекал страну с севера на юг, меня не покидало впечатление, что я еду по длинной-предлинной улице. Бельгия словно хочет срастись воедино. Ее деревни простирают одна к другой каменные руки. Они вытягиваются вдоль дорог и хватают друг дружку за что придется. Города наступают на поля, хотят разлечься на лугах и полянах, перескакивают через дамбы и границы.

Бельгийцы, с которыми я по вечерам выпивал глоток чего-нибудь бодрящего в гостиничном баре, добродушно хлопали меня по спине и уверяли, что в некоторых местах королевства сохранились еще зеленые пространства, когда можно ехать минут десять — пятнадцать и не встретить ни одной деревни, ни одного дома, ни одного человека. Может быть, мне удастся это проверить. Когда я приду в себя, то, возможно, рискну съездить туда, например в Арденны, где, говорят, есть холмы и леса. Но сейчас, когда я пишу эти строки, я вижу из окна средневековую ярмарку автомобилей. Над островерхими крышами всюду торчат железные мачты, которые своими тощими пальцами ловят в воздухе картинки. Неужели природа не есть нечто большее чем натура для телевизионного фильма?

Сегодня во время завтрака я развернул утреннюю газету и прочитал заголовок, написанный аршинными буквами на языке, который так похож на наш старый фламский:

«БЕЛЬГИЯ В 2000 ГОДУ: ОЖЕРЕЛЬЕ ГОРОДОВ с 35 МЛН. ЖИТЕЛЕЙ, КОТОРОЕ ПРОТЯНЕТСЯ ОТ АМСТЕРДАМА ДО ЛИЛЛЯ».

Тут я оторвался от газеты и выглянул в окно. С улицы доносился колокольный звон, и я подумал, что наконец-то услышу одну из старых народных песенок, хотя бы в исполнении на карийоне[1].

Но это был колокол суповара, созывавшего своих клиентов[2].

 — Шоссе на Рейнаарде?

Наклонившись к машине и заглядывая в окошко, молодой человек повторил мой вопрос. Он почесал правой рукой затылок, потом вытянул руку в сторону леска, который закрывал горизонт в нескольких сотнях метров впереди.

 — Шоссе на Рейнаарде? — повторил он и опустил руку. — Гм, прямо не знаю, как вам объяснить.

Я тоже не знал.

Он осмотрелся, точно проверяя, не завалилось ли это шоссе куда-нибудь в кювет или не заблудилось ли между цветущих японских вишен. Его лицо просветлело, когда он увидел, что дверь одной из вилл отворилась и на улицу с лаем выбежала собака, таща за собой на поводке старенького господина. Молодой человек обратился к вновь прибывшим.

 — Шоссе на Рейнаарде? — сказал старичок, а его собака тем временем заняла пост под вишней. — Дорога в... A-а, так это, верно, улица Франсуа Трифона?

Молодой человек покачал головой.

 — Улица Франсуа Трифона? Но, менеер, ведь это бывшая улица Старых Очков!

 — Нет, — засмеялся старичок, — ты ошибаешься! Улица Старых Очков ближе к центру и называется теперь проспектом Питера-Яна Боормана.

Тут захохотал молодой человек:

 — Ха-ха-ха, вот это здорово! Проспект Питера-Яна Боормана уже пять лет как переименован в бульвар Карела Фермандерена и находится на пустыре у новых фабрик, который потом назвали Луговым кварталом!

Собака покинула свой пост и потащила хозяина вперед, прямо в объятия молочника. Тот подхватил старичка и переспросил: 

 — Шоссе на Рейнаарде?

 — Да, — сказал я.

 — Это очень просто, менеер. Все зависит от того, какое место вы ищете.

 — Я забыл номер, — сказал я. — Помню, что это белый дом с соломенной крышей.

 — Это, наверно, дом Сочинителя, — сказал молочник и поводил в воздухе рукой, словно начертал длинное предложение. — Туда самый разный народ ходит. 

 — Да ведь там целых шесть домов с соломенными крышами, и все белые! — прокричал издали старичок, стремительно увлекаемый собакой вперед по тротуару.

 — Послушайте, — сказал молочник, — доезжайте до кафе «В мельнице» и там сверните налево...

 — Теперь это дансинг «Ракета», — перебил его молодой человек.

 — Проедете метров двести — триста по бетонке до часовни, которую сломали в прошлом году, а там спросите снова. Это совсем недалеко. Если вам нужно начало Рейнаардского шоссе, так это по улице Принца Людовика, но за церковью святого Иосифа она называется проспектом Антона Плетинкса. Там тоже стоит белый дом с красной шиферной крышей.

 — Мне с соломенной, — сказал я.

 — Ну да, а один стоит в конце Рейнаардского шоссе, там это шоссе называется Дорога к волшебному лесу, как до войны, когда паломники валом валили в часовенку, потому что она очень помогала людям от коклюша и рожи.

 — А животным от бешенства, — прокричал издали старичок. — Стоять, Макс!

Я угостил молодого человека и молочника сигаретами.

 — Так, значит, свернуть у «Мельницы»? — резюмировал я.

 — У «Ракеты», — сказал молодой человек.

 — Да, жалко. — сказал молочник, — за этим Рейнаардским шоссе совсем не ухаживают. Все ждут, что другие начнут его асфальтировать. Ведь Рейнаарде относится к общине Рекстер, а тут эта, как ее, община Фёлдбек или Бекфелд. Скандалят без конца. Политика, менеер, политика. Друг друга на дух не выносят.

 — Макс! — воскликнул старичок. — Макс, противный пес, если ты не остановишься, мы пойдем домой!

Я поблагодарил консультантов и поехал дальше.

У дансинга «Ракета» был выставлен знак «ИДУТ ЗЕМЛЯНЫЕ РАБОТЫ».

Бельгийцы, дорогой декан, завели себе обычай называть улицы, площади и парки в честь своих знаменитых соотечественников. Говорят, что такой же обычай существует и в соседних странах, но я не думаю, чтобы где-нибудь еще ему следовали с таким рвением и так преданно.