Читаем Я стал героем онлайн бесплатно
Надвинув по самые брови шляпу с опущенными краями, чумазый бродяга стоял в укромном дверном проеме и разглядывал наружность новой рабочей столовой инженерной компании сэра Уильяма Рамбольда. То обстоятельство, что он бродяжничал, тогда как остальные работали, вероятно, и давало ему основание смотреть с неким жалостливым скептицизмом на толпу, стекающуюся в здание, открыть которое, если верить расточительной рекламе по всему Колдерсайду, собирался тем вечером лично сэр Уильям.
Находясь вдали от глаз, бродяга мог не скрывать скептицизма, а вот в комнате за сценой мистеру Эдварду Фосдайку, местному секретарю сэра Уильяма, поневоле приходилось таить личные переживания под лощеной маской солидарности и притворно разделять неукротимый энтузиазм работодателя. Фосдайк исправно служил сэру Уильяму, но какой секретарь (если он мужчина) станет восхищаться начальником?
— Надеюсь, Вы останетесь довольны приготовлениями, — докладывал Фосдайк, нервно теребя неухоженные усы. — В семь Вы произносите речь и объявляете об открытии столовой. Затем — праздничный обед, — тут он поколебался. — Вероятно, мне следовало предупредить Вас, чтобы Вы пообедали перед приездом.
Сэр Уильям догадывался о своей славе истинного джентльмена.
— Вовсе нет, — бесстрашно молвил он, — вовсе нет. Ради этого военного мемориала я не пощадил кошелька. Так стоит ли щадить чувства? А что пресса, приглашена?
— О, да. Прибудут репортеры. Засверкают вспышки. Как и всегда, когда Вы появляетесь на публике, сэр.
Способности местного секретаря некоторым образом беспокоили сэра Уильяма. Большую часть времени он проводил в Лондоне, здешнее же управление всецело оказалось в руках наместника, и крепость этих рук вызывала нешуточные сомнения.
— Как всегда? — резко бросил он. — Этот мемориал обошелся мне в десять тысяч фунтов.
— О потраченной сумме, — поспешил уверить его Фосдайк, — я сообщил, при этом воздав должное Вашей щедрости.
— Щедрости, — посетовал сэр Уильям. — Надеюсь, этого слова не прозвучало.
Фосдайк обратился к записной книжке.
— О расходах, — зачитал он, — хотя они и составили десять тысяч фунтов, вести речь излишне. Сэр Уильям убежден, что никакие затраты не способны достойно и в полной мере выразить нашу благодарность павшим героям.
— Благодарю Вас, Фосдайк. Именно таковы мои чувства, — сэр Уильям оттаял и, в порядке невысказанного комплимента, перестал считать Фосдайка таким уж бестолковым.
— Мое желание, — продолжил он, — видеть сегодня как можно больше прессы исходит вовсе не от эгоизма. Я верю, что решение придать Колдерсайдскому военному мемориалу форму столовой для рабочих послужит прекрасным примером другим промышленникам. Я воздвиг рукотворный памятник доброй воле, общий дом для мужчин и женщин, место встреч и общения для сотрудников компании, в стенах которого благородный почин Христианского союза молодых людей[1] на фронте будет подхвачен и приспособлен к условиям мирной жизни — вот каким целям послужит наше единение в Рабочей столовой имени Мартло. Зачем Вы записываете?
— Я подумал… — начал Фосдайк.
— А вообще-то, правильно. Репортеры не всегда понятливы, немного помощи им не помешает, а? Кстати, я высылал Вам из города кое-какие наброски моей сегодняшней речи. На случай, если вдруг я не учел местный колорит.
То, что прозвучало, как вопрос, в сущности, являлось не только утверждением, но и провокацией. По разумению автора, в речи не было и не могло быть ничего неблагоразумного, и Фосдайку предлагалось, если хватит смелости, это оспорить.
Но выбора Фосдайк лишил себя сам; следовало признать — он ошибся, полагая, что воспоминания Рамбольда о делах Колдерсайда столь же свежи, сколь и воспоминания местного люда.
— Я бы внес некоторые коррективы, сэр, — со всей возможной осторожностью попробовал почву секретарь.
— Действительно? — от ответа повеяло зимой. — Действительно? Я был очень доволен речью.
— Да, сэр, она безукоризненна. Но в здешних условиях…
— А, хорошо. Верно, Фосдайк. Сегодня я обращаюсь к миру — нет, не нужно преувеличений. В мире есть полинезийцы и эскимосы, я же буду говорить с англоязычной его частью и прежде всего — с Колдерсайдом. С моими людьми. Так что? Хотите что-то предложить? Что-нибудь славное из местных хроник?
— Все дело в Мартло, — выпалил Фосдайк.
Сэр Уильям заинтересовался.
— Вот это разговор, — подбодрил он. — Поистине, все, что Вы сообщите мне о Мартло, придется весьма кстати. Я многое могу о нем сказать, но даже слишком многого не будет достаточно для восхваления такой беспримерной отваги, жизни столь благородной, подвига столь великого, самопожертвования столь бесстрашного. Воистину, любая деталь о Тимоти Мартло сыграет…
Фосдайк кашлянул.
— Простите, сэр, об этом и речь. Если Вы заговорите здесь о Мартло в таком тоне, Вас поднимут на смех.
— На смех? — от возмущения у Рамбольда перехватило дыхание. — Любезный Фосдайк, Вы в своем уме? Я чествую героя. Нашего героя. Я присваиваю его имя столовой, тогда как с легкостью мог дать ей свое. Этим все сказано, — он не лукавил.
Фосдайк, однако, слишком ясно осознавал, какой будет реакция колдерсайдской публики, позволь он начальнику пропеть напыщенную оду Тиму Мартло. Даже если Колдерсайд и слышал о Тиме-солдате, он великолепно знал Тима-гражданского.
— Разве Вы не помните Мартло, сэр? До войны, я имею в виду.
— Нет. А должен?
— Не помните его на скамье подсудимых?
— Мартло? Да, теперь я вспоминаю эту фамилию в связи с былыми днями — это горький пьяница. Без сомнения, ужасный негодяй, никакого уважения к закону. Боже праведный! Но ведь не отвечать же человеку за скверную родню, верно?
— Верно, сэр. Только это и есть Мартло. Тот самый. Не стоит говорить в Колдерсайде о его благородстве и ставить его в пример. Война изменила его, но… но в мирной жизни Тим был местным мерзавцем, и это известно всем. Я думал, это известно и Вам, иначе…
Лицо сэра Уильяма выражало благоговейное изумление.
— Фосдайк, — вымолвил он с глубокой искренностью, — ничего более поразительного об этой войне я еще не слышал. Никогда не связывал имени героя Мартло с… не будем плохо de mortuis.[2]
— Ни разу в жизни он не был так хорош, как с ней прощаясь: он умер, словно упражнялся в смерти, и отшвырнул ценнейшее из благ, как вздорную безделицу.[3]
— В самую точку, да? Я это использую.
По крайней мере, сэр Уильям быстро оправился от неожиданного удара, нанесенного тем, в чьи обязанности входило оградить его именно от такого потрясения. Фосдайк был сторожевым псом и более никем, и вот пес залаял лишь за секунду до того, как грянул гром.
— Превосходная цитата, сэр, хотя о смерти Мартло ничего не известно доподлинно.
Сэр Уильям поразмыслил.
— Не припомните имени святого, который был отъявленным повесой прежде, чем обрел веру?
— Полагаю, это относится к их подавляющему большинству, — ответил Фосдайк.
— Да, но к одному — особенно. Франциск. Точно, — Рамбольд набрал воздуху в грудь. — Тимоти Мартло, — заговорил он убедительно, — Святой Франциск Великой войны, а эта столовая — его храм. Пойду, пожалуй, в зал. Еще рано, но я перекинусь парой слов с пришедшими. Да, и последнее. Когда Вы упомянули о Мартло, я подумал, Вы собираетесь рассказать о каких-то нежелательных связях. Их нет?
— Его мать. Вдова. Правление, как Вы помните, проголосовало за надбавку к ее пенсии.
— Ах, да. И что она?
— Преисполнена благодарности. Поднимется с Вами на трибуну. Я проследил, чтобы она выглядела… подобающе.
— Примите мои поздравления, Фосдайк, — проявил великодушие сэр Уильям. — Вы блестяще справились. Я в предвкушении приятного вечера, широко освещенного выступления и…
На пороге комнаты возникла Долли Уэйнрайт.
— Позвольте, сэр, — начала она. — А как насчет меня?
Самодовольная напыщенность, принятая в обществе взаимного восхищения, разом слетела с изумленно уставившихся на нарушительницу джентльменов.
На ней был шарф и сшитое из одеяла клетчатое шерстяное пальто, которое она расстегнула под их пристальными взглядами. Под пальто обнаружилось соответствующее обстановке белое платье, при виде которого сэр Уильям неожиданно почувствовал нежность к этому простодушному дитя, случайно проникшему в закрытый мир кулис. Что-то изысканно непорочное в лице Долли обворожило его; он поймал себя на мысли, будто ее платье — чудо, не сшитое из белого шелка, но сотканное из чистого лунного света и украшенное алебастром; и он только-только осознал невозможность подобного сочетания, когда полет его фантазии грубо прервал голос Фосдайка.
— Как Вы вошли сюда?
Сэр Уильям едва не бросился на защиту девушки от секретарского гнева, однако, услышав дерзкий отклик: «Через дверь!», усомнился в ее ранимости.
— Но внизу стоит вахтер, — продолжал Фосдайк. — Я распорядился!
— А я улыбнулась, — парировала Долли. — Победа за мной.
— Достаточно моего слова… — Фосдайк не закончил.
— Довольно, довольно, — прервал его сэр Уильям. — Чем я могу быть полезен?
Ответ, несмотря на уклончивость, побудил его к дальнейшей переоценке характера посетительницы.
— У меня в зале друзья, — заявила гостья. — Если меня не послушаете, они молчать не станут. Так что попрошу внимания.
— Не угрожайте мне, девочка моя, — беззлобно осадил ее сэр Уильям. — Я всегда готов отозваться на любую законную жалобу, но…
— Законную? — перебила она. — Ну, моя вне закона. Так вот!
— Прошу прощения? — сэр Уильям был озадачен. — Но все-таки, — продолжил он самым отеческим тоном, — не думайте, что я не выслушаю Вас. Выслушаю. Этим вечером меня не занимает ничто, кроме благополучия Колдерсайда.
— О, тогда ладно, — немного виновато отозвалась незнакомка. — Извините, если рассердила вас, но как-то неловко говорить о таком с мужчинами. Только (ах, бессознательная жестокость молодости… или сознательная?) все равно вы оба старые, так что, наверное, можно. Это насчет Тима Мартло.
— А, — поддержал ее сэр Уильям. — Нашего славного героя.
— Да, — объявила Долли. — Отца моего ребенка.
Все мы — воздушные шарики, парящие по жизни средь шипов. Будем же милосердны к сэру Уильяму. Он безмолвно, как подкошенный, рухнул на стул.
Фосдайк оказался лучше готов к нападению.
— Впервые слышу, чтоб Мартло был женат, — вызывающе бросил он.
Долли в негодовании повернулась к нему.
— А сейчас что, услышали? — запротестовала она. — Сказано же — «вне закона». Я не говорю, что мы бы не поженились со временем, но всего за увольнение не успеешь.
Напрашивалось очевидное возражение. Рамбольд и Фосдайк переглянулись, но возможностью не воспользовались. Вместо этого Фосдайк спросил:
— Вы числитесь на предприятии?
— Числилась, сначала на снаряжении, потом на пособии.
— А теперь на большой дороге, — съязвил секретарь.
— Пусть так, — не поддалась Долли. — Столько шума вокруг Тима Мартло. Мне точно причитается.
— Прискорбно, — посетовал сэр Уильям. — Какая грубая корысть. Печально. Сколько Вам лет?
— Двадцать, — не смутилась Долли. — Двадцать лет, на руках ребенок, а имя отца выбито золотыми буквами вон там, в зале. По-моему, надо что-то делать.
— Полагаю, мисс… — заартачился Фосдайк.
— Уэйнрайт, Долли Уэйнрайт, хотя должно было быть Мартло.
— Полагаю, Вы всей душой любили Тима?
— Он мне нравился. Ему шел цвет хаки.
— Нравился? Уверен, дело обстояло куда серьезнее.
— Ну, допустим. А что? — полюбопытствовала предполагаемая мать ребенка Мартло.
— Убежден, — рассудил Фосдайк, — что Вы никогда не стали бы пятнать его светлую память.
Долли предложила сделку.
— Если со мной поступят честно, я поступлю честно с ним.
— Мисс Уэйнрайт, все, что погубило бы настроение этого вечера, немыслимо, — пришел на помощь своему лейтенанту сэр Уильям.
— Точно, — радостно согласилась Долли. — Если будете паиньками, обещаю, сцены не закачу.
— Сцены! — задохнулся сэр Уильям.
— Заметьте, — указала она, — это стоит мне немалого труда. Упустить верный шанс попасть на страницы газет. Я хорошо выхожу на снимках, кстати. Некоторые выходят плохо, а я вот — хорошо, и когда знаешь, что хватит пороха выкинуть номер, устоять непросто.
— Но Вы же сказали, что не устроите сцены!
— Бедным девушкам часто приходится делать что-то против воли. Я бы не стала закатывать обычной сцены. С истерикой и все такое. Истерика — это холодная вода по лицу, перепачканное платье и никакого сочувствия. Но ведь со сценами — чем серьезнее повод, тем жирнее куш, а сейчас повод есть, не находите? Столько суматохи вокруг Тима Мартло — награда должна соответствовать. Может, вы и не заметили, что если миленькая девушка закатывает сцену, то сразу получает предложения о браке? Так делают потерпевшие в полицейском суде, а потом судья передает письма мужчин судебному приставу и они вместе с девушкой просматривают их в поисках самого подходящего из честной компании.
— Но дорогая леди… — подал голос Фосдайк.
Жестом она остановила его.
— Ничего, ничего. Я и не думала еще о замужестве.
— Подумать непременно следует, — напомнил о добродетели сэр Уильям.
— В жизни есть вещи получше брака. Я все взвесила и не вижу в нем ничего стоящего для современной девушки.
— В Вашем случае, я бы сказал, брак — это все.
Долли фыркнула.
— Это потеря свободы. А мы отстояли наше право на свободу, так? Нет, я бы устроила сцену только ради фотографий в газетах, где их увидят киношники. Я хорошо выхожу не фотографиях, а остальное доделает моя романтическая история.
— Силы небесные, милочка, — возопил сэр Уильям, — есть в Вас хоть капля почтения? Фотографии! Все мои бескорыстные устремления Вы встречаете насмешкой. Вы… но все-таки! Вы не устроите скандала?
Девушка была холодна.
— Об этом, разумеется, можно договориться. Я всего лишь показываю вам, какой исключительный шанс упущу в случае уступки. Только представьте: я появляюсь и изливаю свое горе в момент, когда Вы за трибуной на фоне Юнион Джека перед толпой журналистов показываете табличку, провозглашающую Тима красой и гордостью Колдерсайда…
Сэр Уильям едва удержался от крика.
— Молчите, девушка. Фосдайк, — прорычал он, яростно обрушиваясь на секретаря, — какого черта Вы воображаете, что следите за делами, если у Вас под носом творится подобное?
— Он ни при чем, — смягчила удар Долли. — Я это приберегала для Вас.
— О-о, — застонал сэр Уильям. — А как счастливо все начиналось… — Он вынул авторучку. — Что ж, видимо, это единственный выход. Фосдайк, какое пособие мы назначили матери Мартло?
— Удвойте, накиньте фунт в неделю — что получается, мистер Фосдайк? — поспешила вставить Долли.
Сэр Уильям разинул рот, не веря в происходящее.
— Я о том, — при виде разинутого рта Долли снизошла до объяснения, — что она старая, не работала на снаряжении, не увиливала от подоходного налога и никогда не хотела попасть на экран. Что для нее — сумма, для меня — не деньги. Мой стандарт выше.
— Чем меньше, девочка моя, Вы говорите о своих стандартах, тем лучше, — возразил сэр Уильям. — Вам известно, что это шантаж?
— Ничуть. Я же ни о чем Вас не прошу. Если я лишь отмечаю, что минимальная плата в моем понимании — три фунта в неделю, никакого шантажа в этом нет.
Сэр Уильям молча вырвал листок из записной книжки Фосдайка.
— Три фунта в неделю!
