Читаем Дочь бакенщика онлайн бесплатно

— Папочка... Папа, — позвала негромко Ильсеяр и, приподняв с подушки голову, прислушалась. Мэрдан не отозвался. Ильсеяр опять окликнула его, но, так и не дождавшись ответа, огорченно опустилась на подушку, закрыла глаза. Уснуть, однако, не удалось. Тикали на стене ходики, за печкой верещал сверчок. Это мерное тиканье и верещанье назойливо лезли в уши, вселяя в нее непонятное беспокойство. Потом, словно вспомнив что-то, девочка мигом поднялась, потерла кулачком глаза и выглянула в растворенное окошко. Усыпанное звездами небо светлело на востоке.

Ильсеяр снова принялась за свое:

— Папочка, ну, папа же!..

Отец все не просыпался и не просыпался. Но Ильсеяр очень хотелось разбудить его... Она выбралась из своего угла на нарах, подползла к отцу и, вытянув пушинку из подушки, пощекотала ему за ухом. Мэрдан отмахнулся, но «муха» успела улететь, потом еще прилетела и еще улетела. А там и вовсе полезла в ухо. Мэрдан, который давно проснулся и лишь притворялся спящим, чтобы позабавить дочку, поймал-таки «муху».

— Ага-а... Вот какая муха кусала меня...

Ильсеяр залилась смехом, но, взглянув на мирно спавшего возле печки деда, притихла. Прильнув к отцу, она стала упрекать его:

— Ты всегда, как зажигаем бакены, обещаешь наутро подняться со мной на гору, и все только обещаешь...

Отец прижал дочку к широкой груди.

— Уже обиделась... Обязательно поднимемся, дочка, поднимемся, моя радость...

Ильсеяр действительно была единственной радостью Мэрдана.

Жена Мэрдана Варвара умерла давно.

В тот день, когда родилась Ильсеяр, в избу неожиданно ввалились староста, мулла и еще несколько мужиков — их приспешников. Приземистый, кривоногий староста, с лицом настолько красным, что, казалось, щелкни — кровь из него брызнет, впился зелеными глазками в Мэрдана и угрожающе шагнул к нему:

— Последний раз говорю тебе, Мэрдан! Не погань деревню! Забирай свою мразь и щенка ее да уходи нынче же прочь. Не то, ей-богу, соберемся завтра после ранней молитвы, обольем твой дом керосином и спалим. Видит бог, спалим!..

Потрясая длинным посохом, подхватил его угрозы и мулла:

— Исчезни, проклятый, исчезни с наших глаз! Коран запрещает мусульманину жить с неверной. Если твоя баба не примет ислама, уходи из деревни немедленно. А то, вон Худояр сказал тебе, — мулла кивнул на старосту, — завтра после молитвы вместе с мразью своей изжаришься, подохнешь в огне! Счастье твое, в тот день в караулку ты успел забежать, голодранец Карим с дружками тебя под защиту взял. Смотри, на сей раз не спасешься, нечестивец!

Развевая полы накинутого поверх шубы джиляна[1] мулла гневно двинулся на хозяина.

— Тьфу, гяур[2] ... — бросил он и, круто повернувшись, вышел из избы.

За ним последовали остальные.

Что было делать?

Мэрдан всего несколько месяцев назад приехал с женой в свою родную деревню. Во время забастовки на шахте он избил одного жандарма и бежал, чтобы не попасться в руки полиции. Куда же им теперь деться? Он подошел к Варваре, которая, закутавшись в тряпье, лежала с ребенком в углу на нарах, заглянул в ее полные слез глаза.

— Ты поняла, Варюша? Они все о том же… Велят уходить из деревни, грозятся. Э-эх, Варюша, а куда мы пойдем?

— Пойдем на другую шахту, Мэрдан.

— Не добраться нам, Варя. С одеждой у нас плохо. Боюсь, ребенка сгубим. Был бы паспорт, я бы и в городе работу приискал. Да куда без паспорта, мигом схватят.

Варвара вытерла слезы, прижала к груди ребенка, которого еще даже не нарекли, и тяжело вздохнула:

— Все равно уйдем, Мэрдан! Сердцем чую беду...

И они решили уходить, продать за любую цену избу, одиноко прикорнувшую на краю деревни, и уйти утром, пока люди будут в мечети, податься в одну из дальних деревень, побатрачить там до весны.

— А весной, как потеплеют дни, справим паспорт на вырученные за избушку деньги и на Урал, на шахту…

Сговорившись с одним из сельчан о продаже избы, Мэрдан вернулся домой и уснул было в последний раз в родных стенах, но скоро его разбудил отчаянный лай соседской собаки. Когда он, испуганный, соскочил с постели, изба уже вся была охвачена огнем. Значит, не стали дожидаться даже службы в мечети!

Пока Мэрдан одевал еще слабую, не оправившуюся после родов жену, заворачивал безмятежно спавшего ребенка, дверь в избу рухнула и пламя ворвалось внутрь, огненные языки поползли по стенам.

Сильным ударом ноги Мэрдан вышиб в окне раму, помог жене вылезть на улицу и выпрыгнул за ней сам. Одной рукой он прижимал к себе ребенка, другой поддерживал Варвару, и они побежали прочь от горящего дома в сторону занесенного снегом поля. Мулла со старостой и их дружки, видно, ожидали выхода «преступников» у двери, чтобы бросить их обратно в огонь. Но приговоренные к дикой смерти Мэрдан и Варвара успели уже скрыться за околицей.

Было морозно. Темно. Высоко в небе то угасали, то загорались холодные звезды. Ветер, как нарочно, дул прямо в лицо. Он был так пронзителен, что, казалось, тысячами игл впивался в тело. А идти надо, иначе их застигнет смерть. И они пошли, держа путь по молодому месяцу, который медленно клонился к темнеющему вдали лесу.

Только тут Мэрдан заметил, что идет с непокрытой головой. Он быстро снял сапоги, размотал портянки и повязал ими голову. Чтобы не замерзли ноги, Мэрдан с ребенком в руках побежал вперед. Да разве от этого станет теплее ногам, обутым в холодные сапоги! У Мэрдана заныли пальцы. Бежать быстрее — Варвара отстанет. Она и так еле тащилась за ним. Мэрдан то поджидал Варвару, прислонясь к гудящему от мороза телеграфному столбу, то, боясь отморозить ноги, шел ей навстречу и опять бежал вперед.

После долгого мучительного пути во мраке замелькал огонек. То было родное село Варвары — Ивановка. Хорошо бы добраться туда затемно, чтобы не заметил их никто. Варвара знала, что ей нельзя попадаться на глаза отцу, но была у нее в селе подруга детства. Они смогут попроситься к ней, отогреться. Варвара покормит ребенка, подруга, может, найдет им какую-нибудь одежонку. А там — подальше от дурных глаз, можно и в город.

Но, как они ни торопились, дошли до Ивановки только на рассвете. В избах во всех концах деревни зажигались огни. На улицах стали встречаться люди. Варвара не решилась идти дальше с Мэрданом: если там, откуда они бежали, был мулла, здесь — поп. Она оставила Мэрдана у моста, на краю села, и поспешила с дочкой к дому подруги. Надежды Варвары оправдались. Ей удалось и покормить и закутать потеплее ребенка. Подруга дала ей свою шубейку, а для Мэрдана нашлась старая шапка.

Конечно, хорошо бы еще поесть горячей картошки, да нельзя — совсем уже рассвело.

Варвара заторопилась к мужу. Но сразу же за воротами столкнулась с людьми, которые, наверное, возвращались с заутрени. В маленьком долгополом человеке, шедшем впереди других, она узнала сельского попа. Варвара остановилась как вкопанная. Повернуть назад? Кинуться в сторону?.. Но ноги не подчинялись ей.

Поп вгляделся в лицо молодой женщины и вдруг закричал:

— Да не Варька ли это, не Матвея ли нашего дочь? Глядите, она! Истинный бог, она! Эй, православные!..

— Доброго утра, батюшка, — не произнесла, а еле пролепетала Варвара и низко поклонилась.

Но поп будто не слышал ее, все кричал:

— Христиане, православные! Это она надругалась над святой верой нашей, покрыла нас позором. Это она великого греха не убоялась, с татарином спуталась, собачья душа!

Толпа сомкнулась вокруг Варвары. Все глаза устремились на нее со злобой. Словно волчьи, они были дики и зловещи. Толпа зашумела. Все громче раздавались выкрики:

— Ах, бесстыжая, бесстыжая!

— Шею надо свернуть ей, поганой!

— Разорвать на клочки и бросить собакам!

— Я с нее шкуру сдеру, с проклятой, — сказал один и, словно собираясь выполнить свою угрозу, снял рукавицы.

Он отбросил их в сторону и шагнул к Варваре, жавшейся к воротам. Но тут кто-то загородил ему дорогу:

— Погоди сдирать. Сперва свою вырасти, с нее и сдирай!

— Ах ты, бродяга, заступаешься!

— Дай ему самому, Гриша!..— послышался голос поповского зятька Зиновия.

— Не больно-то дашь!

Поп забеспокоился: такой ход дела его не устраивал.

Ища себе поддержку, он шарил глазами в толпе и увидел понуро стоявшего позади всех Матвея Ивановича, отца Варвары.

— Эй, христиане! — Истошный визг попа покрыл все остальные голоса. — Вон стоит отец блудницы. Пусть он докажет свою преданность святой церкви, пусть сам судит изменницу!

— А ну, Матвей Иванович!..

Высокий кряжистый Матвей Иванович покачнулся и медленно вышел вперед. Варваре показалось, что в ее отце собрано сейчас все существующее на свете зло. Она смотрела в его налитые кровью глаза и знала, что не дождется от него пощады. А вдруг, вдруг проснется в нем отцовское чувство — мелькнула мысль. Варвара с мольбой упала на колени перед Матвеем Ивановичем.

— Отец! Родный мой!

— «Отец»! Хи-хи-хи… — послышался опять голос попа.

Его визгливый смех будто повис над толпой. Этот смех еще сильнее разжег загоравшийся в набожном старике гнев.

— Отцом тебя называет, Матвей Иванович, хи-хи-хи... Родным называет... Что ты скажешь?..

— Я?..

Старик шагнул к Варваре.

Несколько мужиков, почуяв недоброе, преградили ему дорогу:

— Брось, Матвей!

Матвей Иванович, кажется, и не слышал. Отшвырнул всех, будто перед ним были легкие снопы, а не люди, и схватил огромной рукой дочь за ворот:

— Вот что скажу!.. — Старик ударил ее изо всей силы по лицу и тут же сбил с ног свою старуху, которая прибежала на крики и пыталась заслонить Варвару.

Поп, путаясь в длинных полах рясы, подбегал то к одному, то к другому:

— Православные! А вы что смотрите!

Несколько человек, которые только и ожидали «благословения», накинулись с кулаками на валявшуюся в снегу Варвару и на тех, кто старался поднять ее на ноги.

Раздался раздирающий душу вопль Варвары:

— Дите, дите мое убивают, а-а-ах!

Бессильные руки матери потянулись к упавшему под ноги ребенку. Вот она схватила завернутый в тряпки живой комочек и, прижав к груди, упала ничком: «Я вытерплю... вытерплю. Только бы дочку не убили, не покалечили...»

— Ради Христа!.. Ради ребёночка! — молила она всех.

Поп пронзительно закричал:

— Ребеночек?.. Хи-хи-хи... Не ребеночек, а ублюдок. Спасемся от напастей, православные, заслужим милость господню, изничтожим хулителей нашей веры!

Слова попа еще сильнее разъярили Матвея Ивановича.

— Грех на душу принимать из-за тебя, сукина дочь! Для этого я тебя растил? — зарычал он и снова бросился на Варвару.

Но на этот раз старуха и еще кто-то из мужиков удержали его.

— Довольно, образумься, Матвей... Батюшка чего не скажет!

— Точно!

Старик обхватил руками голову и, застонав, тяжело шагнул в сторону.

Неожиданная защита вселила в Варвару надежду на спасение. Ей даже показалось, что у нее прибавилось силы, и она, опираясь на локоть, попыталась подняться, чтобы скорее бежать отсюда со своим ребенком. Но тут к ней подскочил худосочный, отталкивающей наружности человек, сдавил ей коленями грудь и схватил сухими, цепкими пальцами за горло.

Это был сельский староста. У него свои счеты с Варварой. Еще давно, когда она была подростком, заприметил он редкую ее красоту. А как подросла, сватов начал к ней засылать.

«Отец у меня урядник, самого прочат в старосты. О достатке и говорить нечего!.. Конечно, пойдет», — говорил он.

Но девушка не пошла против своего сердца, не задумываясь, отвергла жениха. Урядников сын грозился, что убьет Варвару, всячески стращал ее, даже избил как-то при встрече с глазу на глаз, однако уломать не смог.

«Все равно со света сживу гордячку», — поклялся он тогда.

И вот теперь настал момент, когда староста мог дать волю своей злобе. Расслабив немного пальцы, он склонился к самому лицу Варвары, обдав ее смрадным духом самогонного перегара.

— Подыхай, гордячка… Подыхай!

— Пустите, Василий Гаврилович!

— Пущу, когда с тобой покончу.

Смерть черной тенью нависла над Варварой.

— Мэрдан!..— прохрипела она.

И в этот миг в самую гущу толпы ворвался Мэрдан. Выхватив из-за голенища нож, он закричал:

— Зарежу, отойдите!

На него страшно было смотреть. Он размахивал длинным ножом и в исступлении повторял:

— Зарежу!

Убийцы отступили. Мэрдан кинулся к жене… но было уже поздно.

Голова Варвары упала набок, изо рта текла кровь, а рядом на снегу бился в тряпках ребенок.

Мэрдан вскочил, как обезумевший, и замахнулся на попа. Тот юркнул за широкую спину Матвея Ивановича.

Старуха, мать Варвары, упала без памяти на мертвое тело дочери.

— За что убили? За что?! — с отчаянием повторял Мэрдан.

Люди вдруг осознали содеянное ими, отступили назад.

— За что убили?!

Эти слова хлестали их с грозной, устрашающей силой. Люди отшатнулись еще дальше и постепенно — сначала по одному, а там группами — стали расходиться. Лишь Матвей Иванович да поп со старостой и его родней остались на месте. Поп все не унимался:

— Православные! Жив еще враг нашей веры, куда спешите?

Но его крик уже не действовал на людей. Они не только не набросились на Мэрдана, а горько упрекали себя за то, что поддались подстрекательству и оказались участниками убийства человека. Но Матвей Иванович не уходил. Он смотрел на Мэрдана с лютой ненавистью, только его считая виновником гибели дочери. Старик весь трясся, готовый броситься на молодого татарина. Мэрдан понял, чем может это кончиться, быстро схватил девочку и кинулся бежать. Кто-то кричал, гнался за ним, а он мчался без оглядки до самого леса. Дальше Мэрдан не помнил, что было с ним. Пришел он в себя в домике лесника, который, оказывается, наткнулся на него, лежавшего в снегу, без памяти, с ребенком.

Когда Мэрдан немного поправился, он стал подумывать о возвращении обратно в свою деревню, ведь Варвары уже не было. Однако лесник Андрей посоветовал ему уехать из этих мест.

— А дочка? Нет, Мэрдан, нельзя тебе возвращаться к своим, — сказал он. — Забирайся куда-нибудь подальше. Не то погубишь и себя и девчурку. Что поп, что мулла — одна сатана. Не ходи, брат, в деревню.

Мэрдан послушался лесника Андрея. Побрел с дочкой на руках в сторону реки Белой, нанялся бакенщиком, и стали они жить вот в этой самой будке. Год прожили, два, три, четыре... И ей уже минуло тринадцать лет — девочке с голубыми глазами и длинными русыми косами, и все больше она походила на его любимую жену Варвару. Так и выросла Ильсеяр без матери, на руках отца. Вот почему она была единственной радостью Мэрдана.

… Мэрдан посмотрел в глаза дочери, которая и не догадывалась о трагической судьбе матери, и повторил еще раз:

— Радость моя единственная…

Ильсеяр снова затараторила:

— Да, вечером говоришь одно, а утром опять не берешь меня на гору.

— Не обижайся, умненькая. Видишь, заря занялась, надо к бакенам спешить, опоздали мы с тобой нынче. А завтра непременно поднимемся. На горе я тебе покажу…

— Что покажешь, папа?

— Увидишь сама…

Ильсеяр, словно рыбка, выскользнула из рук отца и, подбежав к окошку, повисла на подоконнике.

Бодрящий, освежающий все существо, прохладный рассвет. Рассвет на Белой.