Читаем Мифы и предания папуасов маринд-аним онлайн бесплатно

М 68

Редакционная коллегия серии «СКАЗКИ И МИФЫ НАРОДОВ ВОСТОКА» И. С. БРАГИНСКИЙ, Е. М. МЕЛЕТИНСКИЙ, С..Ю. НЕКЛЮДОВ (секретарь), Д. А. ОЛЬДЕРОГГЕ (председатель), |Э. В. ПОМЕРАНЦЕВА |,В. Л. РИФТИН, С. А. ТОКАРЕВ, С. С’ ЦЕЛЬНИКЕР

Предисловие и общая редакция Б. Н. ПУТИЛОВА

(g) Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», 1981.

Мифы, собранные в этой книге, были записаны европейскими путешественниками-этнографами Паулем Вирцем (10-е годы XX в.) и Гансом Невермапом (30-е годы XX в.) от довольно большой папуасоязычной этнической общности, называвшей себя маринд-аним. Место ее обитания нетрудно найти на любой карте Новой Гвинеи. В западной половине острова, являвшейся некогда колонией Нидерландов, известной как Западный Ириан и ныне входящей в состав Индонезии, в самой южной ее части, расположен обширный район: он тянется от длинного пролива, отделяющего остров Фредерика-Хендрика, до бассейна реки Маро с городом (в недавнем прошлом небольшим селением) Мерауке в ее устье. Равнинные пространства, местами густо поросшие травой саванны, чередуются здесь с небольшими лесными участками и болотами; несколько больших рек перерезают долину. Когда северо-западный муссон, продолжающийся здесь с января по апрель, приносит затяжные дожди, почти все пространство превращается в огромное болото, которое медленно высыхает затем под ветром, дующим с мая по октябрь с Австралийского континента. В эти месяцы здесь жарко и влажно.

Если смотреть на берег со стороны моря, то видится однообразная картина: за низкими длинными отмелями, затопляемыми приливом, — песчаные дюны, защищающие берег от приливной волны, деревни, разбросанные на гребнях, и бесконечные — вдоль всего побережья — ряды кокосовых пальм. Дальше от берега, уже невидимые с моря, тянутся болотистые участки, на которых растут саговые пальмы, а за ними — снова песчаные гребни с кокосовыми пальмами. Глубже в долинах рек растут эвкалиптовые деревья, здесь водится дичь, но зато мало рыбы, а скудные на урожай огороды требуют от их хозяев огромных физических усилий и массу времени. Все же считается, что условия жизни у маринд-аним более сносны, чем во многих других местах Новой Гвинеи.

До недавнего времени маринд-аним, подобно большинству папуасов, жили в каменном веке, пользовались орудиями и оружием, изготовленными из бамбука, камня, раковин, костей. В отличие от многих своих соседей они не знали глиняной посуды, готовили пищу либо на раскаленных камнях, либо в бамбуковых стволах.

Маринд-аним были известны воинственным нравом, они совершали регулярные набеги на дальних соседей, время от времени устраивали целые экспедиции за головами в восточные районы и на остров Фредерика-Хендрика.

Мифы, как и вообще фольклор маринд-аним и их искусство, прочно связаны со всем складом их жизни в прошлом, с системой хозяйствования, с внутренними отношениями. Чтобы понять мифы, надо взглянуть на некоторые стороны их мира как бы изнутри. В частности, многое в мифологии маринд-аним открывается через знакомство с особенностями их традиционной социальной организации. Маринд-аним жили по нормам и законам общинно-родового строя. Общинные отношения преимущественно регулировали хозяйственную деятельность, производство, родовые связи определяли социальные нормы, отношения в семье, между полами и возрастными классами, правила повседневного поведения; они же во многом отражались в системе представлений о мире, об окружающей среде и месте самих людей в этом мире. Основной единицей социальной организации был боан — клан или род, все члены которого считались во взаимном кровном родстве и вели свое происхождение от общего предка. Заслугой П. Вирца как этнографа было то, что он обнаружил у маринд-аним деление на кланы, установил их состав, названия и, что не менее существенно, выявил отношения между ними. Позднейшие наблюдатели и исследователи внесли в эти описания П. Вирца ряд поправок. Существенно, что кланы группируются в несколько фратрий, которые строго экзогамны, т. е. браки между их членами не допускаются. И кланы и фратрии патрилинейны, т. е. родство ведется по мужской линии. Каждый член родового коллектива имеет кровных предков по линии клана и по линии фратрии и в принципе обязан это родство хорошо знать (речь идет, конечно, о мужской части, прошедшей обряд инициации). Именно здесь вступает в силу миф, который заключает в себе и генеалогию, боана или фратрии, и ее обоснование, и историю предков, равно как и «историю» того времени, когда они появились и когда вообще «все» только складывалось. В мифе сливаются воедино генеалогия, интерпретация, история, объясне-иие и оправдание существующего коллектива, обоснование возможности, обязательности и эффективности традиционной практики в сфере труда, социальных отношений, ритуалов.

Чтобы понять мифы маринд-аним, необходимо учесть еще, что в их родовой организации ощутимы следы тотемизма: члены одного боана считают себя в родстве с каким-либо видом живой природы — с казуаром, аистом, кенгуру, свиньей, крокодилом — или даже с неживым предметом, например с морем. То же самое относится к фратрии. Птицы и животные соответствующих видов считаются братьями членов кланов и фратрий, а общим предком для них оказывается «первый» казуар, крокодил или аист. Эти отношения выражены в самих названиях кланов и фратрий, которые носят имена соответствующих видов. Глубину и сложность их можно до известной степени постичь из мифов. Каждый боан имеет свой собственный набор мифов и относится к ним с особенным почтением и даже трепетом. Само знание определенных мифов и право их рассказывать обусловлены членством в боане и фратрии. Считается, что рассказывать в присутствии чужих не полагается, что сакральный характер мифов и их секретность взаимосвязаны. Во время ритуальных празднеств (дема-вир), когда происходит воплощение мифологических героев, участвовать в пантомиме могут только члены коллектива, их тотемные родственники.

Читая собранные в этой книге рассказы, мы должны ясно представлять себе, что маринд-аним воспринимали их как вполне достоверные истории, заключающие чрезвычайно серьезный смысл, имеющие прямое отношение к основам их существования, к принципам, определяющим их жизненный уклад, к благополучию всех и каждого в настоящем и будущем. И сколь ни трудно современному читателю отрешиться от восприятия этих историй в привычных для него категориях сказок, фантастических небылиц и т. п., необходимо это сделать хотя бы уже потому, что иначе есть опасность не оценить в должной мере истинное содержательное богатство и глубину рассказов.

Основную группу рассказов и у П. Вирца и у Г. Невермана составляют рассказы о демах. Можно сказать, что представления о демах — одна из узловых точек мифологии маринд-аним. Даже располагая большим числом текстов, не так просто описать и интерпретировать эти представления: нужно иметь в виду, что они, подобно другим разделам папуасской мифологии, характеризуются зыбкостью, противоречивостью, синкретичностью и с большим трудом поддаются переводу на язык наших понятий. Необходимо исходить, с одной стороны, из фактической многозначности термина «дема» и широкой амплитуды его применения в мифах, а с другой — из «текучести» этого применения по ходу рассказывания, когда образ демы меняет свой характер, «переливается» из одного состояния в другое и эти перемены не мотивируются и даже не всегда четко фиксируются рассказчиком, а просто принимаются как данность и выражаются в поступках персонажа.

Демы прежде всего сверхъестественные существа, мифологические герои, персонажи мифической эры, т. е. времени первотворений и фантастических превращений. Собственно, во временном плане повествования обозначены весьма неопределенно («давным-давно») либо не обозначены вовсе, и это для мифологического сознания вполне естественно: отнесение событий к прошлому как бы само собой разумеется, но вместе с тем каких-то реальных временных границ не существует и «прошлое» в любой момент может обернуться настоящим. В порядке «датировки» рассказчик может сообщить, что происходившее относится к тем временам, когда его дед или прадед были эвати (класс юношей). Однако у слушателей может создаться впечатление, что речь идет о событиях, давность которых измеряется несколькими месяцами.

Словом «дема» определяются персонажи, исполняющие в мифологическом мире разнообразные функции, причем полифункциональность и свободная перемена функций характерны едва ли не для любого из дем. Они выступают в роли первосоздателей и культурных героев — творцов различных видов и явлений природного макро- и микромира и жизненно необходимых предметов. Одновременно демы нередко оказываются непосредственным воплощением этих видов, явлений и вещей. Вообще, отношения между демами и видимыми элементами материального мира достаточно сложны. Нередко те или другие демы просто идентичны каким-нибудь биологическим особям.

Окружающий мир обязан своим возникновением, установлением, своими формами и качественными признаками демам.

Демы также — одновременно или независимо от своих культурных функций — это родовые тотемные предки, родоначальники кланов и фратрий. Они предстают как воплощенное свя-зующее звено между кланом и его тотемом, и миф содержит в себе объяснение механизма этих достаточно сложных отношений. Демы собственным видом олицетворяют неоднозначную природу тотема и его потомков. Способность к перевоплощениям — в природе дем, и повествования о них полны эпизодами разнообразных и неожиданных реинкарнаций. Ягривар принимает облик юноши, моментами возвращаясь в «собственное» змеиное состояние. Когда его убивают как змею, он продолжает жить как юноша, сохраняя змеиные признаки и однажды снова воплощаясь в змею. Таким образом, демы принимают облик людей, но вместе с тем без труда трансформируются в животных или даже преимущественно действуют в животном (птичьем, рыбьем), растительном обличье. Дема может иметь вид гибрида человека и его тотема. В качестве родоначальника клана дема тем или иным образом порождает «первую» особь, от которой идут затем остальные. При этом особый интерес представляет мифологическая трактовка этих жизненных процессов. Так, Маху, собака-дема, превратилась однажды в собственно собаку, которая произвела множество дем-собак, наделенных разумом и способностью говорить. От них-то и пошли «нормальные» собаки.

Двухступенчатость видообразования — характерная концепция папуасских мифов: обычным видам природы предшествует вид, в котором еще не оборваны непосредственные связи с его сверхъестественным родоначальником (ср. рассказы «Как появились бананы и луна», «Как появилась кокосовая пальма»). Очень выразительный пример дает миф «Как появилось саго». Первое саго произвела на свет Сайгон, жена Вокабу. Муж похитил саго, из него выросло дерево, не имевшее ни веток, ни листьев, ни цветов. Вокабу оживил дерево, использовав для этого различные виды рыб и птиц. Чтобы обработать саго, он сделал первый топор и призвал девушку, умевшую обращаться с саго. И все же саго с первого дерева не сохранилось, оно было превращено волей демы в глину. Лишь в результате общения жен Вокабу с жителями деревни появились целые рощи разных сортов саговых пальм. Между прочим, в папуасской мифологии предметы культуры нередко появляются путем похищения «первых» образцов у женщин и доведения их мужчинами до «нормального» состояния.

То же самое мы видим в мифах, посвященных антропо- п этногенезу: вначале появляются люди, не освободившиеся от признаков, свойственных их мифологическим родичам; они обладают качествами дем, хотя сами уже не демы; это — первое поколение клана, оно как бы целиком принадлежит мифическим временам; последующие поколения — это уже в полном смысле люди, которые, впрочем, в известных условиях способны вступать в контакт с демами и становиться обладателями некоторых их качеств. В мифе «Змея Бир» наглядно отражен многоступенчатый процесс этногенеза: дети матери-змеи, явные демы, становятся мужьями своих суженых, которые выпускают их из дупла дерева (т. е. как бы создают их заново); первый мальчик «обучает» своих «отцов» птичьим навыкам, т. е., в сущности, возвращает им их истинный облик птиц-тотемов; от них в конце концов ведет свою родословную один из кланов. Рассказы-мифы построены таким образом, что слушатели (и мы, читатели) должны сами догадываться, идет речь об обычных людях или о демах-людях.

Специфическая особенность мифологических операций — их трансформационный характер. Трансформация и перевоплощение — одновременно и основной прием развертывания повествования, и способ создания элементов мира. Сюжет движется через эпизоды изменений, происходящих с демой или им самим творимых. Эти эпизоды фиксируют моменты похождений демы, но они же отмечают появление чего-то нового в природе, в жизни этноса. Трансформации могут быть осознанными, т. е. спланированными, а также и случайными, бессознательными. Почему происходит так или иначе — миф не объясняет; многое, видимо, заложено в самой природе дем, которая рано или поздно проявляет себя. Птичья сущность Вирубы обнаруживается, когда он не может слезть с высокого дерева: мать дает ему перья, он изготовляет крылья, прикрепляет их к рукам и становится птицей кевекаве. Толчком к трансформационным операциям может послужить убийство. Смерть как путь к возрождению в новых формах — обычная концепция мифа. Дему Ягила убивают и разрезают на части: позднее из них появляются орехи аке, фруктовое дерево обьяра, тучи и т. п., а сам Ягил возрождается из собственных внутренностей («Ягил, дема-казуар», «Казуар»). Мужчины устраивают настоящее побоище деме Гангуте, который воплощен в гигантском дереве. Погибшее под ударами дерево дает жизнь множеству видов рыб; гибнет и трансформируется вещественное воплощение демы, но сам он продолжает существовать («Гангута, дема-свая»).