Читаем Я, Минос, царь Крита онлайн бесплатно

Греки классического периода[1] считали мифы, повествующие о Миносе, царе Крита, истинными. Позднее, предположительно при римлянах, к ним уже относились как к вымыслу. В настоящее время историки, лингвисты и археологи — лучший пример тому Генрих Шлиман — ищут в мифах и в произведениях Гомера, Гесиода и других античных авторов ссылки на точное местонахождение ушедших под воду городов и погибших царств.

Где же грань, отделяющая историческое описание от сказания?

Подтверждение известных указаний Ветхого Завета относительно Древнего Египта и Месопотамии было воспринято с некоторым удивлением. Ещё больше поразило учёных то обстоятельство, что эпические поэмы Гомера, посвящённые Троянской войне, отчасти соответствовали действительности.

Мифы и сказания рассказывают о существовании Минотавра и принцессы Европы. Современная археология отвергает эти определения как вымысел, однако признает, что некоторые мифы представляют собой не только плод фантазии поэтов, ибо во многих случаях в их основе лежат крупицы исторической правды.

Гомер даёт описание Крита после Троянской войны. В своём повествовании он опирается на сказания различных исторических эпох, а также на свидетельства современников, возможно знавших Крит. Некоторые источники относятся, предположительно, даже к периоду расцвета минойской культуры.

Не Критом ли был остров феаков, где Одиссей встретил прекрасную Навсикаю? Разве нельзя отнести к минойцам следующие слова: «...что доставляет нам радость на протяжении всего года, так это пиры, звуки лиры и танцы...»? В другом месте читаем: «...наши мужчины — превосходные мореходы...», «...и сегодня и во веки веков никто не рискнёт приблизиться к нам с враждебными намерениями. Боги очень любят нас. Мы живём вдали от людей на нашей родине, омываемой морем...». Пожалуй, Феака — вымышленный остров, но подчёркивание удалённости от людей, владения мореходным искусством и безмерной радости от наслаждения жизнью указывает на минойское время.

Ни одного критского или микенского текста, который содержал бы надёжные сведения о царе Миносе, не существует. Всем, что известно о нём, начиная с Гомера, мы обязаны легендам или мифам. Первые исторические труды, несущие оттенок правдоподобия, — произведения Геродота и Фукидида, — возникли более тысячи лет спустя после эпохи, которая стремится воспроизвести то время и те нравы. Поэтому точно соотнести личность Миноса со временем трудно.

Согласно Геродоту, Минос жил за три поколения до завоевания Трои (примерно в 1200 г. до н. э.)[2].

Гомер датирует годы его жизни вторым поколением перед Троянской войной, некоторые авторы говорят даже о первом поколении.

Поскольку имеющиеся сведения о личности и годах жизни Миноса так неоднозначны, ответ может быть только один: это не один и тот же Минос. Современные филологи даже высказывают мнение, что Минос — всего лишь титул правителя, примерно так же, как фараон.

Значит ли это, что любые сведения о царе Миносе следует признать вымыслом?

Если опираться на мало-мальски достоверные факты, можно обратиться к Паросской хронике[3], которая относит годы жизни царя Миноса к первой половине XV века до нашей эры. Однако она также упоминает о некоем Миносе, указывая 1294—1293 годы, так что мы имеем дело с двумя критскими царями по имени Минос. Гомер знает этого второго Миноса под именем стареющего монарха Идоменея. Эусебиус Чезари относит похищение Европы, легендарной матери Миноса, к 1445, 1433 и 1319 годам. Миф о принцессе Европе и Зевсе в образе быка имеет микенское происхождение, поэтому в случае с первым Миносом мы вправе сделать вывод о некоем микенском узурпаторе.

Сказания очень точно характеризуют Миноса как законодателя, поборника справедливости и властителя, который правил в Кноссе и разительно отличался от прочих критских царей.

Нам известно, что при восемнадцатой династии[4] между Критом и Египтом существовали прекрасные отношения. Символические изображения правителей страны Кефтиу, как называли Крит, можно увидеть в гробнице визиря Речмера в Гурне близ Фив. Речмер служил фараону Тутмосу II, правившему в XV веке до нашей эры. Слово «Кефтиу» упоминается примерно в пятнадцати египетских текстах, что также свидетельствуют о том, что торговые связи между Египтом и Критом в этот период были весьма оживлёнными. Исторические исследования показывают, что особенно прочные отношения между Критом и Египтом существовали при Аменофисе II и Тутмосе IV, а это означает, что в указанную эпоху остров Миноса процветал и правление царя Крита Миноса должно быть отнесено к этому времени.

После Аменофиса II документы хранят молчание, из чего можно заключить, что Крит утратил свою самостоятельность среди «островов моря». Аменофис III правил с 1408 по 1380 год, и можно предположить, что в 1400 году царство Миноса прекратило существование.

Артур Эванс утверждает, что с 1400 года дворец в Кноссе заселили «недостойные», а в Фесте, Маллии и других местах жизнь окончательно замерла. Профессор Ф. Матц в своём труде, посвящённом Криту, также констатирует, что дворцы больше не восстанавливались, а «мелкие люди» кое-как обживали грандиозные руины. «Бывшие государственные постройки покрыли временными крышами и использовали в качество кладовых и мастерских».

Закат минойской культуры в 1400 году означал прежде всего конец городской жизни. Забвению предаётся на время искусство письма и чтения.

Египетские тексты и изображения описывают взлёт державы Миноса, относя его к первой половине XV века до нашей эры. Документы, в том числе Паросская хроника, утверждают, что в это время царём Крита был микенец — тот самый Минос, которому страна обязана своим расцветом. Крупный греческий археолог Спиридон Маринатос тоже говорит, что после разрушений, вызванных извержением вулкана на Санторине, остров Крит был занят микенцами, поставившими царём одного ахейского принца.

Факты говорят, что в 1423 году Крит оккупировали микенцы, что это привело к периоду расцвета поздних дворцов и в эту эпоху рождается сказание о Европе. Доказано также, что в 1400 году дворцы и поместья были разрушены и началось позднеминойское время, «последворцовое».

Историки датируют возникновение сказания о Тесее и Ариадне периодом между 1450 и 1400 годами, что опять-таки свидетельствует о том, что царём Крита в это время был Минос.

Хронология Египта не бесспорна. При написании этой книги я опирался главным образом на работу французского исследователя древности Поля Фора под названием «Крит, жизнь в царстве Миноса» и на труд Марианны Нихоль, озаглавленный «Когда миром правил Зевс». В исторических романах не принято перечислять использованные источники, однако необходимо сказать, что при создании своего романа я привлёк самую серьёзную специальную литературу.

Я посвящаю эту книгу всем своим помощникам. Я считаю себя обязанным выразить им здесь свою благодарность. Особенно признателен я профессору Иоганнису Сакелларакису, директору Археологического музея в Ираклионе, и господину В. Д. Нимейеру из Немецкого археологического института в Афинах. Оба в значительной степени помогли мне в выяснении многих вопросов.

Кенигсбрунн, сентябрь 1987 г.

Ганс Эйнсле

Я стоял в оконной нише и смотрел на улицу. Мне было всего девять лет. Земля дрожала уже несколько часов, и с востока доносился такой шум, словно приближалось многотысячное вражеское войско и каждый из наступавших бил в барабан или трубил в рог.

Дом стонал и охал. Мне казалось, будто при каждом сотрясении каменных стен балки вздыхают и всхлипывают.

Продолжалась ли ночь или уже наступило утро? Этого я не знал, а мог только догадываться, и с напряжённым любопытством глядел, как надвигаются низкие угрожающие тучи. Они накрывали крыши домов, поля и деревья. Казалось, будто с неба падают белые хлопья, похожие на снег.

Особенно завораживало меня то, что эта ночь, этот мрак прорезался вспышками света, каким-то загадочным пламенем — или это были пожарища? Земля по-прежнему издавала устрашающий, неясный гул. Этот звук наводил на мысль, что она вот-вот треснет. Теперь я видел, как внизу, на улице, рушились дома, стоявшие в низине вдоль склона.

В этот момент в мою комнату ворвалась Гайя:

   — Минос, земля трясётся, нужно выбираться наружу! — кричала она, словно обезумев.

Не обнаружив меня в первую минуту, она запричитала, обливаясь слезами. Я любил Гайю, рабыню из Финикии, которая некогда досталась моим родителям в уплату дани в придачу к драгоценным сосудам из золота. Цветом кожи и характером Гайя пошла в своих предков, в числе которых были белокожие хетты и смуглые обитатели Анатолии. Её кожа имела приятный оттенок, делавший её очаровательной. Гайя была мне служанкой, подругой, заступницей и почти матерью. Сейчас она искала меня, охваченная безумным страхом, словно я был её собственным ребёнком.

Я прятался, потому что в храме жалобно звучал колокол. Может быть, там подняли тревогу? Совсем рядом шатался чей-то дом, а за моей спиной с грохотом рухнула и разлетелась на куски на каменном полу колонна с изображением божества, покровительствующего нашему дому.

Наконец Гайя обнаружила меня. Она рванула меня к себе и побежала на улицу.

   — Минос! — плакала она от страха. — Наступил конец света. Деревня там, в долине, уже целиком исчезла!

Родителей со мной не было. Они находились в царском дворце в Афинах. Учителя и слуги сидели вместе с Гайей по дворе на корточках, выжидая и едва осмеливаясь шевельнуться. В нескольких метрах от них расположились рабы: одни громко молились, остальные тряслись от страха. Многие держались так скованно, словно малейшее движение их тела могло привести к новому дрожанию земли и грохоту с небес.

События этой ночи были только началом. Всё лето земля не знала покоя. После нескончаемых незначительных колебаний в первый осенний месяц последовали два более сильных толчка, а четырьмя днями позже — три очень мощных; они разрушили не только всё то, что уцелело в мае, но и всё, что успели построить за это время.

Это первое землетрясение принесло бы, вероятно, ещё больше жертв, если бы не прокатилось двумя волнами. Все, кто воспользовались короткими промежутками между толчками и поспешили выскочить наружу, отделались сравнительно легко. А тому, кто находился в опасных районах и угрожающих рухнуть домах, суждено было погибнуть, если он не внял предупреждающим знакам и ничего не предпринял.

За эти месяцы я научился предугадывать, как поведут себя земля и небо, и в этом отношении Гайя тоже проявила себя мудрой наставницей. Она была знатоком природы, и инстинкт, который нередко представлялся мне загадочным, помогал ей предвидеть многие опасности. Будучи рабыней, она не имела права указывать мне, но как-то она попросила меня не входить в дом. Сама же направилась прямиком к дверям, хотя ей было страшно. Мы все видели это. Она бесстрашно повиновалась велению своего сердца. Спустя некоторое время она вернулась: даже несмотря на смуглый цвет её кожи, было заметно, как она бледна.

   — Теперь ты снова можешь отправиться в свою комнату, Минос, — тихо сказала Гайя, и по её глазам я заметил, что она ещё не вполне оправилась от испуга.

   — Что это было? — полюбопытствовал я.

Может быть, мои родители запретили ей рассказывать мне об опасностях, которые подстерегают нас в жизни, и наказывали скрывать правду? Она отделалась общими фразами и перевела разговор на другую тему. Спустя несколько часов я узнал от одного из рабов, что на мусорной куче в саду обнаружили очень большую ядовитую змею с размозжённой головой.

Предчувствовала ли Гайя появление этой змеи? Может быть, она прыгнула ей на голову обеими ногами и таким образом убила её?

Всем было известно, что Гайя боится змей, пауков, мышей и крыс. Почему же она преодолевала страх, когда сталкивалась при мне с какой-нибудь из этих тварей?

Рабы рассказывали, что частенько поднимали Гайю на смех, потому что она убегала от самого маленького паучка и вообще была крайне пуглива. Почему же она никогда не подавала виду, что ей страшно, когда мы обнаруживали в моей комнате паука или мышь, которая выскакивала из-под моей кровати?

Она часто называла меня царевичем. Когда же была не в силах справиться со своими чувствами, называла Миносом. Правда, мой отец был повелителем Афин, мой дядя — царём Микен, а второй дядя — царём Тиринфа, но я оставался мальчишкой со всеми присущими этому возрасту слабостями и дурными привычками.

Мне было приятно, когда холодными ночами Гайя согревала меня своим телом. Почему я не благодарил её за это? Разве царевичу не подобало воздавать должное за услугу, означавшую нечто большее, нежели изъявление преданности?

Может быть, доброта была недостойна меня, может быть, мягкость была проявлением слабости, а симпатия — началом подчинения?

Неужели я унаследовал суровость своего отца, который лишь кивал, когда какой-нибудь посол или торговец складывал у подножия его трона подарки, что пришлись ему по вкусу? Неужели в дальнейшем и я стану всего лишь благосклонно наклонять голову, когда Гайя сделает мне добро?

Я не терпел, когда мне возражали, и нередко сердился и упрямился. Мне казалось, что пора доказывать, что когда-нибудь я стану царём и мне должны повиноваться уже сегодня.

Однажды я схватился за лезвие меча и убедился, что об него можно очень сильно пораниться; чтобы понять, что и для меня, сына царя, существуют определённые границы, потребовалось, чтобы меня укусила рассвирепевшая собака. Я находился в том самом возрасте, когда делают именно то, что по каким-то причинам запрещено или нежелательно.

Частенько я набивал себе шишки, пугая учителей, воспитывавших меня с шестилетнего возраста, а также слуг и рабов, так что они всё больше окружали меня незримой оборонительной стеной, опасаясь наказания со стороны моих родителей. Я собственными руками соорудил для себя тюрьму, но, к сожалению, понял это слишком поздно.

И вновь наступила ночь, когда задрожала земля и заполыхал огонь. Мы сидели во дворе и ждали. Некоторые рабыни плакали; двое слуг, съёжившись, сидели передо мной на корточках: они боялись, что с неба вот-вот посыплются камни. Впрочем, один из моих учителей, Патрикл, сидел выпрямившись, словно с ним ничего не могло случиться. Другой — и я невольно улыбнулся этому контрасту — лежал на земле, царапая её ногтями, словно пытаясь вырыть для себя спасительное углубление.