Читаем Лиловый (I) (СИ) онлайн бесплатно

Первая касаба

Глубоко темнело, уходя в бездну лилового, ночное небо над Саидом. Рассыпали боги на нем свои слезы, блестящие, яркие, будто бриллианты на платье богатой женщины. На губах была соль уходящей дневной жары, ноги начинали мерзнуть. Он стоял, не замечая подкрадывающегося холода.

Сабаин был невелик, всего пятьдесят с небольшим жилищ да окружающая плато стена. Саид -- огромен. Саид простирал свои могучие барханы на многие, многие фарсанги: десятки, сотни дней караванного пути, ледяные ночи, огненные рассветы. Он стоял на стене поселка и смотрел вперед, чувствуя себя стоящим на краю гигантской чаши. Было почти страшно свалиться туда, покатиться по пологому склону, оказаться на дне. Что там, на дне? Он никогда не покидал свой сабаин.

Он поднял голову, глядя на небо. Мир был огромен! Человек -- лишь букашка на фоне этого блистающего величия, творения Шестерых, и ни одному живому существу никогда не познать всего, что хранит в себе эта чаша с бархатным куполом.

Дедушка Михнаф рассказывал им, еще маленьким, что на небе живут шесть богов. Они оттуда видят весь Саид и направляют пути смертных. Он жил и вырос с этим знанием, но в последнее время все чаще ловил себя на мыслях, полных сомнений. Откуда простые люди могут знать, где живут боги? Что так ярко блестит по ночам, наблюдая за огнями в пустыне?

Небо занимало его. Небо было загадочным, недосягаемым. Он еще маленьким ребенком придумал раздобыть сильную лупу, какие делал его отец-стеклодув, и посмотреть через нее на небо. Он знал уже тогда, что кривое стекло может увеличивать предметы, делая далекое близким. Небо сквозь лупу намного ближе не стало: так он догадался, что оно безумно далеко. Дальше, чем может представить себе простой человек. Он подумал и о том, что будет, если посмотреть на небо через тысячу луп, но отец тогда лишь отругал его. Отцу затея смотреть на небо казалась бессмысленной. Дедушке Михнафу -- кощунственной.

Он стоял на стене сабаина, смотрел на недосягаемое небо и думал, из чего же оно может быть сделано? Он знал, из чего сделаны вещи вокруг: каменная стена поселения, деревянная мебель, люди из плоти и костей, -- но из чего боги создали небо?

Звезда ярко вспыхнула и помчалась вниз, разгораясь все сильней, пока не исчезла на горизонте. Он следил за ее падением. Такое бывало иногда; он знал. Мать говорила, когда падает звезда, нужно загадать желание, и оно обязательно сбудется.

У него было какое-то желание, но он позабыл его, глядя на падение звезды. Он вдруг подумал, что небо могло быть гораздо больше, чем кажется, и что звезды на самом деле размером с человека. Или даже с гору. Может быть, они живые? Может быть, они разумные?

Эта мысль встревожила его. Светлые глаза уставились на звезды, глядевшие на него сверху вниз.

Женский голос разнесся по плато сабаина.

Пронзительный крик. Он наконец обратил внимание, вздрогнул и обернулся.

-- Леарза! -- кричала мать, стоявшая на пороге дома. -- Леарза, ты опять пропадаешь! Ну-ка быстро домой, мы уже отужинали!

-- Иду, -- отозвался он и быстро пошел, почти побежал к лестнице, спустился на выложенную булыжниками дорожку. Он совершенно позабыл про ужин, как частенько это делал, -- что, конечно, не прибавляло радости его матери.

-- Олух, -- сердито сказала она и отвесила ему подзатыльник, хотя и несильный: так, для порядка. Леарза наклонил голову и потер макушку. -- Сколько можно ворон считать? Кричу ему, кричу, а он что глухой: стоит себе и не слышит!

-- Я задумался, мам.

-- Ничего себе задумался, а?..

Ее ворчанье тоже было привычным, и он быстро перестал ее слушать.

Кухафа и Джарван хихикали на топчане, рассматривая разноцветные карточки. Отца не было, дедушка задумчиво курил трубку перед очагом, когда внук вошел в комнату, с неодобрением покосился на него. Дедушка Михнаф в последнее время часто вздыхал, когда разговор заходил о старшем внуке Леарзе, качал головой и бормотал что-нибудь про "непутевое молодое поколение".

Леарза подошел к младшим брату и сестре, заглянул за плечо Кухафы.

-- Знаешь, что это такое? -- спросил он. Кухафа поднял голову.

-- На карточке? Это мираж, -- ответил брат. -- Это волшебное призрачное озеро в пустыне. Путники иногда видят такие. Еще реже можно увидеть целый город.

-- А как они появляются?

-- Дедушка Михнаф говорит, эти видения насылает темный бог, -- встряла девочка. -- Он ими заманивает путешественников, чтобы они погибли!

Леарза вздохнул и покачал головой. Дедушка косился на внуков со своего места, и его светлые, в точности как у внука, глаза поблескивали из-под густых бровей. Дедушке было почти девяносто лет; он застал конец того легендарного уже теперь времени, когда среди китабов еще рождались люди с Даром. Сам дедушка Даром не обладал, но временами у него бывали сны, призрачная тень того, что когда-то заставляло других людей приходить в Китаб: Дара прорицания.

Самому Леарзе этот Дар казался достаточно бессмысленным. Он никогда в жизни вживую не видел Одаренных, но рассказов наслушался, конечно, очень много. Он знал, что Одаренные крайне редко делились своими видениями с другими, часто говорили лишь туманными намеками: это было связано с тем, что честно и открыто рассказанное видение будущего могло это самое будущее изменить, а любое такое изменение делало Одаренного безумным. Конечно, они берегли свой рассудок... Леарза думал, зачем нужен этот Дар, если ты все равно ничего не сможешь изменить?..

В любом случае, вот уже два поколения не были озарены ни единой искрой бога времени Хубала. Дедушка Михнаф жаловался, что китабы стали менее религиозными; что правда, то правда. Когда бог обходит тебя, поневоле начнешь обходить бога. Леарза бы объяснил брату и сестренке, что миражи образуются из-за перепада температуры воздуха, но в присутствии деда не стал.

***

Люди стояли у широких ворот, молча стояли и смотрели в сгущающийся мрак. За их спинами были огни сабаина; их светлые лица горных жителей встречали темноту.

В темноте что-то двигалось.

Стоявший впереди всех мужчина поднял факел.

-- С миром ли идете? -- громко спросил он.

Только тогда сиянием огня выхватило две человеческие фигуры.

-- С миром, китаб, -- прозвучал хриплый ответ. -- С миром и дурными новостями.

Они переглянулись. Перед пришедшими образовался проход, и двое мужчин в светлых нарядах по безмолвному приглашению прошли за стену поселка.

На улице никого почти не было в такой поздний час, но один из встречавших снялся с места и побежал, заглядывая в окна домов. Остывающие камни мостовой приветствовали путников своим теплом, и двое чужеземцев шли следом за высоким человеком с факелом. У человека с факелом были светло-серые глаза.

Их принимали в аштемаре, круглом здании в центре поселка, усадили на расшитые подушки, принесли традиционные пиалы с водой. Бледно-желтые одежды гостей были грязны, их лица усталы, расшитые тюбетейки-хафсы выгорели от жаркого солнца Саида.

-- Давно в этих краях не видели джейфаров, -- заметил человек с серыми глазами, опускаясь напротив. Рядом с ним сели еще двое. -- Обычно к нам приходят только торговцы. Видать, новости у вас действительно не лучшие... но не будем настолько пренебрегать правилами гостеприимства. Добро пожаловать, друзья. Сабаин Кфар-Руд принимает вас, и я прошу вас разделить с нами воду.

Он поднял одну из пиал, держа ее за расписной краешек, и склонился вперед. Путники сложили ладони у лица, коротко склонили головы и потом взялись за свои пиалы.

-- Джаддин, сын Маграна, из племени Джейфар, -- представился первый, второй немедленно добавил:

-- Ульфар, сын Далилы, из племени Джейфар.

-- Мархаба, сын Михнафа, из племени Китаб, -- сообщил сероглазый хозяин. -- Будем знакомы.

Их лица были темны, выдавая в них кочевников. Мархаба, отец Леарзы, один раз до того видел джейфаров, пустынных охотников, чья рука не знает промаха, чья охота всегда удачна. Он тогда, впрочем, был значительно моложе, еще почти мальчишкой, ровесником нынешнего Леарзы, приехал со своим собственным отцом на базар в одном из нижних сабаинов, почти на самой границе гор. Отец рассказывал ему о Даре бога Сирхана, наградившего своих детей властью над природой. Молоденький Мархаба тогда с нескрываемым любопытством рассматривал попавшихся на их пути джейфаров в пустынных свободных одеждах, скрадывающих их движения, и гадал, нет ли среди них Одаренных.

Он так и не узнал тогда и не мог удержаться от того, чтобы не гадать теперь.

-- Наше племя было избрано вестником, -- сказал бородатый Ульфар, глядя куда-то в сторону. -- На собрании всех кочевых племен джейфаров. Мы должны нести эту весть на север, пока не достигнем гор Халла, сказали нам. Наш отряд добрался до подножия гор позавчера вечером. Мы ищем тех, кто поверит нам. Ваш народ оказался на удивление недоверчив, Мархаба, сын Михнафа.

Мархаба подбоченился и крякнул. Он уже догадывался, с чем будет связана весть, принесенная кочевниками. Весть, которая наверняка приведет дедушку Михнафа в состояние ужасного волнения, заставит детей бегать по дому с радостными воплями, изображая войну, а старший сын Леарза только фыркнет и уйдет к себе в мастерскую.

-- Мы обошли уже одиннадцать сабаинов, -- добавил моложавый Джаддин с белым шрамом на щеке. -- Эти люди слишком привыкли к миру и спокойствию. Вы, оседлые, слишком мягкий народ, если случится какая беда -- вы не уцелеете...

Его спутник предупреждающе вскинул ладонь.

-- Прости моего сородича, Мархаба, сын Михнафа, он молод и вспыльчив. Изволите ли вы выслушать нашу весть? Конечно, -- по его смуглому лицу скользнула усмешка, -- правила вежливости не одобряют того, что мы так сразу приступаем к делу, но оно не терпит отлагательств.

-- Разумеется, -- отозвался Мархаба. -- Рассказывайте.

Кочевники подобрались, обменялись темными взглядами. Ульфар поднял глаза на Мархабу.

-- На юге объявились безумцы, -- наконец сказал он.

В зале воцарилась тишина.

-- Они носят серые одежды, -- продолжал Ульфар. -- И молятся темному богу, имя которого называть не принято.

-- Это значит, что темный бог снова поднимается, -- буркнул Джаддин и уставился на сидевших напротив него китабов, готовый защищаться или атаковать -- в зависимости от их ответа.

-- Мы слышали такое мнение, что этот мир приближается к своему концу, -- наконец осторожно произнес один из старейшин, хмурившихся по обе стороны от Мархабы. -- Я молюсь Хубалу, чтобы он не допустил такого.

-- Мы молимся Сирхану о том же, -- отозвался Ульфар. -- Но одними молитвами ничего не сделать. Мы прибыли на север для того, чтобы поднять вас на войну, китабы. Пока атаки одержимых немногочисленны, но это быстро изменится. Мир вообще быстро меняется.

Мархаба вздохнул.

-- Мы обсудим эту новость завтра утром на общем собрании, -- сказал он.

Темные глаза кочевников несли в себе сомнение, сомнение было и на светлых лицах китабов. Ужас был на бледном лице жены Мархабы, когда она услышала от него новости, а в морщинах дедушки Михнафа было "я же вам говорил".

Все было так, как и ожидал Мархаба, приведший двух джейфаров в свой дом. Взволнованная до дрожи Тейфин, его жена, повела кочевников в комнаты для гостей, младшие дети бегали по залу и радостно верещали, играя в войнушку, дедушка Михнаф качал седой головой и еле слышно бормотал молитвы, а Леарза, только закончивший ужинать, фыркнул и ушел к себе, не сказав ни слова.

-- И в такое время в племени Китаб нет ни одного Одаренного, -- произнес дедушка Михнаф. -- Хубал, за что ты гневаешься на нас?

-- Мы не знаем наверняка, -- отрезал Мархаба, устало опускаясь в кресло. -- Быть может, кто-то и обладает Даром, но пока еще не раскрыл его. Китабов много. Судьба любит играть шутки, мы же понимаем это лучше всех, а, отец? Мало ли что, вдруг наш Леарза -- Одаренный, только еще и сам этого не знает.

-- Леарза? -- Михнаф рассмеялся. -- Нет, сын. Я видел сон. Я не могу сказать тебе, о чем он был, но я скажу тебе одно -- Дар ему не откроется...

Мархаба пожал плечами.

Фарсанг первый

Безбрежное янтарное море окружало их.

Во все стороны, куда ни глянь, бесконечные барханы, золотящиеся в лучах заката, и только в этой крошечной точке, которая была ничем в сравнении с целым Саидом, зеленели четыре пальмы, окружавшие небольшой журчавший источник.

Племя издавна выбрало это место и каждый год приходило сюда, сколь бы ни был труден и далек путь. Людям нравится постоянство, особенно в этом изменчивом мире, в котором ничто не живет долго, а барханы меняют свои очертания день за днем.

Назначенный час приближался, и люди бегали вокруг костров, смеясь. Дяде Мансуру никогда не нравилось это, старик жаловался, что мельтешение вызывает у него острое желание схватиться за лук и подстрелить движущуюся добычу; под смех Острона он оседлал своего любимого скакуна и скрылся в пустыне. Острон еще стоял на краю лагеря, глядя ему вслед. Дядя был непревзойденным охотником на львов: наверняка вернется к утру, перекинув через спину жеребца здоровую золотистую тушу.

Про Мансура, сына Рафида, в племени любили говорить, что он и сам похож на льва, только старого и ворчливого. При этом обычно смеялись. Рафид, отец Мансура и Мавала, был богатым кочевником, гонял по барханам пустыни табун коней, его верблюды были всегда тяжело нагружены. Даже ушлые марбуды уважали Рафида из Нари, никогда не обсчитывали его, если доводилось торговаться. Рафид умер в пустыне, когда пытался найти отбившегося от табуна жеребенка, -- просто не вернулся, а тело искать в пустыне -- все равно что за миражами гоняться. Мансур и Мавал разделили наследство поровну, погоревали положенное время. Мавал женился на первой красавице племени, только вот характер у нее оказался тот еще, и когда их первенцу Острону было не больше пяти, наследство деда уменьшилось втрое.

Острону было тогда шесть. Смутные воспоминания о том, что было раньше, иногда снились ему во сне, но тот день он помнил хорошо и ясно. Утром мать сильно нервничала, постоянно гоняла маленького сына прочь, то велела ему сидеть в шатре и носа не казать, то отправляла к отцу, но отец был занят и возвращал его назад окриком. Острон как раз высунулся из шатра в очередной раз, -- ему очень хотелось посидеть на коленках у мамы, хотя бы недолго, -- и видел, как молодой кочевник, имени которого мальчик не знал, подъехал к шатру на бодром жеребце, ведя второго в поводу. Мать вскочила на коня, и они ускакали. Острон выбежал из шатра, раскрыв рот, он не знал, что ему делать, бежать ли следом, -- но разве шестилетний мальчишка угонится за быстроногим жеребцом? -- звать ли отца...

Он заплакал, глядя, как они тают в зыбком тумане, и громко закричал:

-- Мама!