Читаем Аз-Зейни Баракят онлайн бесплатно

Месяц раджаб 922 г. хиджры.

Август — сентябрь 1517 г. н. э.

Неспокойно на земле египетской в эти дни. Чужим мне кажется лик Каира, не таким, каким я знавал его во времена моих прошлых путешествий. Другими стали речи его жителей. Я знаю язык этой страны и его наречия. Город словно больной человек, готовый расплакаться, или женщина, которая боится, что ее кто-нибудь похитит в сумраке ночи. Даже небо потеряло свою голубизну и ясность. Оно покрыто какой-то мутной дымкой, принесенной ветрами из дальних стран. Мне вспоминаются индийские деревушки, которые поразила чума. Ночью воздух в них тяжел от сырости, дома настороженно ждут, что им принесет завтрашний день.

Прислушиваюсь к топоту копыт по мостовой. Он постепенно стихает. Осторожно выглядываю сквозь резные ставни окна, стараясь, чтобы никто меня не заметил… Тьма окутывает дома… Не видно минарета новой мечети султана Аль-Гури. Ее построили не так давно. Во время моего последнего пребывания здесь, собираясь в долгое путешествие по Востоку, я слышал о приготовлениях к строительству и о возведении огромного купола.

Боязливо высовываю голову на улицу: как бы во тьме не наткнуться на безжалостных стражников. Увидят, что я чужеземец, и предадут смерти без суда и следствия, не спросив, кто я и откуда. Не дадут даже сказать, что я не только лично знаком с правителем Каира эмиром Куртабаем, но дважды слышал самого Аз-Зейни Баракята бен Мусу, принявшего должность хранителя мер и весов Египта. Он имеет множество должностей и постов, отвечает за безопасность и порядок в стране. Если бы он увидел меня, то наверняка бы вспомнил. Говорят, он помнит однажды увиденное лицо даже через десять лет.

Останусь эту ночь дома на всякий случай. От дозорных мамлюков не спастись!

Запуганные жители запирают двери своих домов на ночь. Свечи в моем доме погашены, чтобы их отблеск не плясал в зрачках супостата.

В сумерках я прогулялся по аль-Хусейнии, испытывая чувство печальной нежности, которое охватывает меня всякий раз, когда я попадаю в страну или город, где уже бывал раньше. Обычно я несколько дней бесцельно брожу по городу, прежде чем встретиться со своими старыми знакомыми.

Расспрашиваю о тех, кого знаю, оплакиваю тех, кто ушел в мир иной, и, вспоминая тот день, когда кто-то из них покинул юдоль земную, я думаю: «Где я был тогда? В каком городе?» Случайно встретив кого-нибудь из знакомых, открываю ему свои объятия по обычаю страны и целую в плечо. Отступаю немного, чтобы лучше рассмотреть его, и — снова обнимаю. Если он уже не молод, говорю, что он совсем не изменился, по-прежнему пышет здоровьем. Он бормочет слова благодарности аллаху и клянется страшной клятвой, что не отпустит меня до тех пор, пока я не зайду к нему. Мы усаживаемся в гостиной, резные ставни которой открыты в маленький сад, где растет базилик и жасмин. В центре его фонтанчик, выложенный прекрасным разноцветным мрамором. Фонтан начинает бить, как только входит гость.

Но сегодня, хотя я и долго бродил по улицам, не встретил никого из своих старых приятелей. Может быть, они неузнаваемо изменились? Я слышал от простолюдинов, что немало знатных людей и шейхов переправили свои богатые одежды и самые ценные вещи в укромные отдаленные места. Их чада и домочадцы перебрались в деревню. Они сами оставили свои дома и поселились в мазарах[1] и на кладбищах.

Ходит множество слухов. Каждый говорит, что ему заблагорассудится. Всякий судачит о том, что его касается и не касается. Некоторые требовали, чтобы вмешался эмир Туманбай и заставил болтунов прикусить языки. Другие говорили, что этого нельзя делать: если остановится поток новостей, значит, произошло что-то ужасное, о чем страшно и подумать. А третьи кричали, действительно ли может случиться такое, о чем и подумать страшно?

Нет! Воинство султана состоит из рыцарей и защитников ислама. Каждый из них стоит тысячи турок. Повергнутые достославным Кайтабаем, они не избегнут поражения и от руки Аль-Гури.

Коли все это правда, сомневаются другие, почему же нет и в помине радостных известий, не кричат глашатаи и не бьют в барабаны барабанщики? Как поверить в то, что ничего не случилось, не произошло, когда кругом так тревожно?!

В кофейне один человек, поправляя чалму на голове, спросил:

— А кто-нибудь видел Аз-Зейни Баракята бен Мусу в минувшие два дня?

Воцарилось настороженное молчание. Отпив глоток, я поставил на стол чашу с теплым вином.

«Что же в самом деле приключилось с Аз-Зейни Баракятом бен Мусой? — подумал я. — Какие о нем ходят слухи?»

Все обернулись в сторону говорившего. По его речи я бы мог принять его за служку в мечети, или торговца старинными книгами, либо семинариста из Аль-Азхара[2].

Встретив нового человека, я каждый раз мысленно спрашиваю себя: «Чем он занимается? Где побывал? В Китае, Индии, в пустынях Хиджаза?»

— Клянусь аллахом, он не показывается на людях уже целых три дня! — воскликнул один из присутствовавших.

— Не три, а пять, — заметил другой.

Все собравшиеся сосредоточенно думали, пытаясь вспомнить. Мне пришло в голову, что я не видел Аз-Зейни с момента своего прибытия. И это Аз-Зейни, которого жители Каира привыкли лицезреть ежедневно. Он всегда выезжал с гонцами впереди и отрядом барабанщиков. Ничто не ускользает от его зоркого ока, его разящая длань настигает гнезда злонравия. Он установил свои правила движения по улицам и требует их неукоснительного соблюдения. Он следит за тем, чтобы женщины скромно одевались, а когда мамлюки особенно бесчинствуют, запрещает особам женского пола выходить из дома.

Когда я последний раз был в Египте, Аз-Зейни Баракят выглядел крепким и здоровым. Как-то он теперь? За три года человек может сильно измениться. Я наблюдал, как Аз-Зейни слезает с коня, спорит с продавцами сладостей, сыров и яиц, подолгу беседуете крестьянками, которые привезли на продажу кур, гусей, уток и кроликов, сам назначает цены, пробирает нарушителей порядка в городе. Простые люди любят Аз-Зейни Баракята. Вот что я написал о нем после нашей первой встречи: «Я повидал немало мужей — берберов, индусов, итальянцев, правителей страны галлов, Эфиопии и земель самого крайнего севера, но ни у кого я не встречал такого, подобно молнии сверкающего, взора. Когда он говорит, зрачки его глаз суживаются, как у кошки в ночной темноте. Его глаза умеют взором своим пронзить туман северных стран, их тьму и сумрачное молчание. Он зрит не только лик человека, но проникает в мысли и сердце его. Ему открываются самые сокровенные надежды и истинные чувства. Его лицо светится умом, а во взгляде его мягкость, доброта и сердечность. В то же время этот взгляд вызывает душевный трепет. Аз-Зейни расспрашивал меня о странах, в которых я побывал, о том, как я там жил и как относились ко мне местные жители, о том, насколько свободны женщины в землях европейских и справедливы правители по отношению к своим подданным; он поинтересовался почтовой службой в Индии, упомянул имена шейхов в Джидде и Мекке и знатных людей в Дамаске. Я сказал, что не ездил в Джидду, но бывал в Мекке и останавливался в Дамаске. Он записал мне имена людей, о которых я обещал при случае расспросить.

В то время я был наслышан об одной удивительной истории, которую с подробностями рассказывал сам Аз-Зейни. Однажды к нему обратилась белая рабыня-гречанка, умоляя спасти ее. Ей не было и пятнадцати лет, когда ее купил на невольничьем рынке пожилой человек, занимавшийся изготовлением розовой воды. Он был тучен, прожорлив и похотлив. Купив непорочную красавицу гречанку, он забыл обо всем на свете. Забросил свое дело, перестал выходить из дома и совершать молитвы. Как двадцатилетний юноша, он наведывался к ней в разные часы дня и ночи. Даже поговаривали — хотя мне это кажется болтовней черни, — будто ее крики разносились по всей округе и долетали до ушей прохожих, потом все ненадолго стихало и повторялось вновь. Соседи, видя это, сочувствовали ей и дивились тому, когда же девица спит, если ее голос не умолкает ни днем, ни ночью. Некоторые завистливо вздыхали, ибо не могли заглянуть за ворота дома, которые не открывались целую неделю. Молодежь установила наблюдение за балконами. Как только девица поднимала крик, они пересмеивались и перемигивались, шутливо трепали друг друга за волосы.

Водонос, который приносил воду в дом — Аз-Зейни призвал его в свидетели, — утверждал, что слышал собственными ушами крики рабыни на женской половине. А однажды он мельком увидел через окно балкона, выходившего во внутренний двор, как она с растрепанными волосами металась по комнате.

Короче, рабыня взмолилась о спасении, послав к Аз-Зейни мальчика-слугу. Аз-Зейни не стал медлить. Он держал совет с улемами, и, обсудив дело, шейх улемов подтвердил правомочность того, что Аз-Зейни намеревался предпринять.

Тут же Аз-Зейни отправился со своими людьми к дому человека по имени Аль-Аттар и окружил его. Возмущенный хозяин стал кричать, что хранитель мер и весов не имеет права посягать на покой людей в их собственном доме. Невзирая на его вопли, по приказу Аз-Зейни Аль-Аттара схватили и распростерли на земле. Раздели, чтобы освидетельствовать, и, говорят, были смущены видом того, что им открылось. Шейх Аль-Ханафия божился, что никогда в жизни не видел ничего подобного.

— Девица моложе тебя на сорок лет. И не стыдно тебе мучить ее? — спросил Аз-Зейни.

Он приказал дать Аль-Аттару пятьдесят ударов палками, а девицу отпустить на волю. Старик в самом деле отпустил ее, но с большой неохотой. То, что сделал с ним Аз-Зейни, не прошло бесследно. В большом горе из-за потери девицы стал он бродить по разным кварталам в разорванных одеждах, с блуждающим взором, разыскивая одному ему ведомую потерю. Он звал ее, не упоминая ее имени, и отказывался объяснить, кого он ищет. Всякий раз, как он появлялся на улице, простолюдины кричали ему вслед, били по срамному месту, смеялись и издевались над ним.

Я слышал от одного человека, которому можно верить, что этот шейх Аль-Аттар до появления девицы ни разу до этого не приблизился к женщине. Всю жизнь жил холостяком, содержа мать, братьев и сестер. Когда вышла замуж самая младшая сестра, он остался один. В течение многих лет он собирал деньги на рабыню, образ которой нарисовал в своем воображении: белую, как серебряное блюдо, с кожей цвета сливок и нежной, как шелк. Он мечтал о ней долгие годы, пока не нашел. Но коротким оказалось его счастье: отобрали ее, вырвали у него силой. «О радость! А ее уж и след простыл», — как говорят египтяне.

Поступок Аз-Зейни Баракята вызвал разные толки. Одни утверждали, что он прав — ведь девица молила его о спасении, потому что была близка к гибели. Другие считали, что он вмешался в святая святых частной жизни, и теперь ни один человек не мог быть уверен в неприкосновенности своего жилища, в особенности после того, как поползли упорные слухи о том, что девица не обращалась за помощью к Аз-Зейни, а он-де сумел выведать об этом деле тем же таинственным способом, с помощью которого он узнает до мельчайших подробностей все, что происходит в каждом доме и в каждой молельне. Говорили также, что Аль-Аттар не насильник, а невинно пострадавший.

— Разве сыщется такая женщина, которой внешность мужчины, похожего на Аль-Аттара, может быть приятна? — вопрошали мужчины. — Он внушал отвращение этой капризной девице, и она стала просить Аз-Зейни Баракята спасти ее, избавить от противного старика по вполне понятным причинам…

Страх поселился в душах людей. Их потрясла невероятная способность хранителя мер и весов проникать во все подробности частной жизни. До него это не удавалось никому. Поговаривали, что лично ему подчинена особая служба самых пронырливых соглядатаев, о которых неведомо ни одной душе. Никто не знает ни где они живут, ни как работают. Они не имеют ничего общего с сыскной службой султана, старый начальник которой известен каждому. Короче, я услышал историю Аль-Аттара спустя год после того, как она случилась. И видел его собственными глазами: он кружил по переулкам, временами останавливаясь, чтобы выкрикнуть в безмолвие улиц оскорбления, обращенные к человеку, имени которого он не называл. Говорят, что каждый день перед сном он делает из бумаги маленьких человечков, а потом сжигает их, бормоча какие-то заклинания. И так все продолжалось до тех пор, пока не произошло то, о чем будет упомянуто в свое время.

Вернемся же к тем, кого мы покинули в чайной. Собравшиеся там обсуждали причину исчезновения Аз-Зейни. Их удивило то, что никто не заметил, как это случилось. А ведь исчезновение Аз-Зейни — дело не обычное. В эти тревожные дни человек не ведает, что творит. Разве не говорил один из праведных шейхов во время пятничной проповеди на прошлой неделе, что надвигается время ветра, который дует накануне дня Страшного суда и все уносит с собой. Ветер, который насылает аллах (велик он и могущ!), нежнее, чем шелк, и ароматнее, чем запах мускуса. И не останется ни у кого в душе ни капли веры в существование творца, в правду и справедливость, и сын пойдет против отца, а брат на брата. Сто лет люди, отвергнутые богом, не будут знать, что такое божий мир и вера. Собравшиеся в мечети плакали, обнимали друг друга. А некоторым, когда они вышли на улицу, показалось, что они чувствуют сладкий аромат мускуса, и они заговорили во всеуслышание, что время порока и греха уже наступило. И объял их страх. Такие дня, когда человек забывает о самом главном, не повторяются. Вот ведь целый день не появляется Аз-Зейни Баракят бен Муса на улицах Каира, а этого никто не заметил. Один студент Аль-Азхара сказал:

— Я знаю, что Аз-Зейни укрылся в таком месте, о существовании которого знают лишь немногие…

Он умолк, ожидая, что заговорит один из этих немногих. Но собравшиеся стали спрашивать:

— Где это, Саид?

— Он посылает слуг во все концы Египта, чтобы побудить шейхов бедуинов прислать своих людей в Каир…

Все напрягли слух, а я мысленно представил себе, как Аз-Зейни из своего укрытия в эти дни, наполненные важными событиями, рассылает своих гонцов в разные страны, в отдаленные крепости кочевников в пустыне.

— Возможно ли, чтобы страна осталась без главного хранителя мер и весов, когда идет война? — воскликнул кто-то.

— Когда Аз-Зейни уезжал всего на неделю, цены подскакивали, едва его спина скрывалась за воротами Каира, и каждый делал, что ему вздумается. Что же будет, по-твоему, теперь, Саид, когда он совсем исчез?