Читаем История, рассказанная перед концом света, или Черт с вами! онлайн бесплатно

Дорогие собравшиеся! Живые, почти живые и еле живые! Вскорости нас с вами ожидает конец. Совсем конец. Конец всему. Полагаю, теперь уже нет никакой пользы скрывать некоторые факты, которые, не будь я трусихой, возможно, принесли бы нам с вами пользу. Но поскольку теперь уже все равно поздно, я расскажу вам эту историю просто так, для развлечения.

Вообразите: ночь. Грохот молний, пахнет паленым. Вы просыпаетесь в ужасе, а на кухне, на вашей кухне, стоит черт. Натуральный черт: пузатый мужчина лет сорока пяти, сильный и плотный, с крупной головой на мощной шее и бесстыжими глазами. Его уши, ноздри и пальцы заросли шерстью, от него воняет козлом, серой, он слегка дымится. При этом он мокрый, по нему бегают еще искры, и он говорит:

— Извините, я в первую попавшуюся квартиру. У вас нет двух-трех тефлоновых сковородок?

Тут он заметил, что я сомневаюсь, и прибавил:

— Я вас запомню. Мы таких вещей не забываем.

Нельзя сказать, что его слова добавили мне уверенности, и тогда черт продолжил:

— У нас там (он сделал движение, показывая, где именно) есть разные варианты.

— Да пожалуйста-пожалуйста, — слегка растерялась я, с адским грохотом открывая духовку, чтобы выдать ему просимое. — Тефлон, правда, облез, но это ничего. Вот, посмотрите: эта совсем новая. Эта тоже немножко облезлая, зато она большая! Масла вам дать? У меня оливковое…

— Что? — изумился черт. — Ах, нет. Это мы обходимся. У нас там машинное обычно применяется. А вообще, я бы и чайку выпил.

— Ну, садитесь. Только дайте, я вам лапы оботру и хвост. Вы мокрый.

Я осторожно вытерла черта полотенцем, немедленно превратившимся в паленую тряпку, и он взгромоздился на табурет, источая едкий дым и обозревая всю скромную обстановку моей кухни.

— Я, — черт стеснительно обернулся, — уже там у вас наследил. Ну, сейчас пару душ вызовем, они все вам подотрут.

— Им это будет нетрудно? — спросила я.

— Ну, что вы! — заржал черт. — Кто же от такой командировки отказывается!

— Сейчас как раз и бутерброды подойдут.

— Да. Зачем же… а как вы их делаете?

— Ну, как это, “как”? Тостер.

— Какая ерунда!

И он мгновенно превратил несколько кусочков хлеба в хорошо прожаренные тосты.

— Сейчас мы парочку вызовем грешников… кто тут у нас помирал недавно, не знаете? Ну, чтобы они домой зашли заодно. У нас же все по-человечески. Ха-ха-ха. (Он закашлялся). Ну да. А как вас зовут-то? Елена… Федоровна? Хм. Ваш, стало быть, дедушки вашего батюшка не священником был в ***бурге? Как же! Как же!

Черт просто сиял от радости, хотя казалось, что наглая его рожа уже и без этого рассиялась наподобие медной посуды.

— Как же! Как же! — продолжал он. — Ну вот. Ой. Да. Надо же, какая прелесть. Правильно я сделал, что на хутор не поехал. Но нам и вилы тоже нужны, вы понимаете? Сейчас очень трудно сыскать вилы. Раньше, вы знаете, очень котировались деревенские драки. Оч-чень! Они друг друга вилами, бывало, перепорют и прямо с вилами нам и поступают.

— Очень удобно, — вежливо заметила я.

— Очень удобно, но сейчас, вы знаете, как-то уже и вилы вышли из употребления. И (он залился смехом) все эти травматические пистолеты нам даром не нужны. Вилы — что вилы? Деревянные ручки у них перегорают очень быстро в наших условиях, менять не на что. В общем, бардак. Вот тефлон пошел. С тефлоном крепко, очень хорошо получается. Две-три тысячи лет служит, как новая.

— А чугунная вам не подойдет?

Я показала ему чугунную сковородку.

— Ну, чугун, у нас же, знаете, как? — черт почесал в затылке. — У нас же каждые пятьсот лет техобслуживание, значит. Отключаем огонь, чистим, сковородки щелочью промываем. А чугунная так пригорает, что ее можно только святой водой отчистить. Ежели капнуть святой водой на сковородку с-под-грешника — сразу — хххххаааа! (тут черт продемонстрировал, как именно это бывает) — и она чистая. Чистая, белая и сияет, — добавил он, благодушно посмеиваясь. — Только так и чистим. Но святую воду трудно раздобыть. Чаще всего святую воду мы получаем, когда дистиллируем какого-нибудь святого, который к нам по ошибке…

Эти слова мой гость сопроводил выразительным хихиканьем, которое, по-видимому, не мог дольше сдерживать.

— Что вы! — фальшиво изумилась я, не в силах удержаться. — Я знаю, где взять святую воду!

Тут черт умолк.

— Где? — коротко спросил он.

— Святую воду хорошо добывать у домохозяек-любительниц смотреть телевизор, бабушек и тетушек. Они держат ее в своих кладовках, чтобы брызгать в лицо, например, плачущим внукам, а также вообще пить для общего оздоровления, выведения шлаков и предупреждения онкологических заболеваний.

Черт задумался.

— Видите ли, хе-хе-хе, Елена Федоровна, нищие духом вообще не касаются нашего ведомства. Это все прямиком туда, на арфе играть.

Говоря все это, он постепенно начал похохатывать.

— Мы и при жизни к таким не можем иметь касательства, — продолжал он. — Что у них там налито в баночке — нас совершенно не интересует! А святая вода — вещь редкая, она получается дистиллированием доминиканских монахов. Если дистиллировать бенедектинцев, то получается бенедиктин. Он, конечно, святой, но его очень жалко тратить на сковородки. Мы часто его присваиваем себе — делать нечего. А то от попов вообще никакого толку: надистиллируешь пробирочку кагора, и все. И то почему-то луком пахнет.

Я сочувственно покивала.

— Вы не представляете, как у нас трудно, — пожаловался черт. — Я вот сейчас у вас сижу, чай пью. Мне хорошо. Прохладно — в меру. А вот (вы извините меня?) у вас шампуня нет?

— А вам, — я тоже начала хохотать, — вам какой?

— Ну, я, — смутился черт, приглаживая космы на лбу, — я когда на землю прихожу, я первым делом… У нас такие есть, что и в парикмахерские ходят. Но тут тоже проблема. Понимаете, раньше было много парикмахеров, которые страдали белой горячкой. Лет сто назад, сто пятьдесят. Вот как он попадет в запой, мы — шасть! — к нему. Ведь он же не понимает ничего: что черта постричь, что какого-нибудь мещанина рижского. А сейчас таких нет. Сейчас один выход: надо искать совершенно безмозглых девиц. Они тоже могут и хвост причесать, и все сделать, но они не умеют ничего.

— Как я вас понимаю.

— Ужасно устаешь от этого, — согласился черт. — Вы меня понимаете, да? Это хорошо.

Он прошел в ванную.

— Ничего?.. — он стыдливо обернулся. — У меня зубная щетка своя, а вот пасту вашу… можно попользоваться?

— Да пожалуйста! — ответила я, не в силах скрыть восторга.

— Благодарю вас, — сказал черт и засмеялся мягким смешком, как смеются очень воспитанные, но стеснительные люди, редко бывающие в обществе.

— А то, вы знаете, мы вас не забудем, — он открыл кран и неожиданно рявкнул: — Да!

Я вздрогнула. Я стояла за дверью, чтобы не подглядывать, как он умывается (мужчина, все-таки, хоть и черт!) и, конечно, подглядывала за ним в щель. Я увидела, что он разговаривает с кем-то, протянув волосатую лапу. На стене — я не смогла отказать себе полюбопытствовать — на стене моей ванной материализовался самый настоящий телефонный аппарат с черной эбонитовой трубкой.

— Да! — говорил тем временем черт уже совершенно другим голосом. — Две сковородки здесь. Да. Пошел в ****!

Он послушал, что скажет его собеседник и тон его сделался мягче.

— Да уж какие есть. Сам ты застрял, собака. Ладно. Да. Да. Да. Да.

Черт положил трубку и сделался опять любезным.

— Можно я еще шампуня в баночку наберу? — попросил он, по-видимому, очень стесняясь.

— Давайте, я вам целую отдам. У меня как раз новый.

И тут увидела, как он вздохнул.

— Ничего, что фруктовый? Вам подойдет?

— Да, — с некоторым изумлением ответил он. — Даже очень. Все лучше, чем щелоком.

— Возьмите мыла кусочек.

— Ой, спасибо! — черт опустил мохнатые ресницы на свои багровые щеки. — Я только боюсь, как бы вас от нас не забрали.

При этом голос его сделался томным.

— Уж больно вы…

— Не волнуйтесь, — уверила я.

Мы засмеялись.

— Я знаю, что про нас рассказывают, — добавил он, торопливо намыливая щеки и двумя пальцами вытаскивая из стакана на полке безопасную бритву. — Но это все неправда. Про вас, журналистов тоже всякие ужасы рассказывают, а вы же знаете, вы люди совсем не страшные.

Он захихикал прежним заговорщическим хихиканьем, вытер физиономию поданным ему полотенцем и мы вернулись на кухню.

— Привет вам от вашего бывшего шефа, — кстати добавил черт.

Я ахнула.

— Когда же он успел?

— Да вот, как-то, начали было повышение оформлять, все как-то руки у начальства не доходили — и смотри, инсульт. Кондратий.

— И как он…?

— С шефом с вашим был бардак. Дергали его туда-сюда — обхохочешься. Но это, слава богу, заранее был решено, так что я его ждал. Ну, не я, но тоже, так сказать… ждал, в общем. А то, знаете, бывает смешно: прилетит этот придурок с крыльями, и мы тащим: один за одну ногу, другой — за другую. Уж это главное — вытащить к нам. Там потом разберутся промеж себя. Сейчас эти со всякими реаниматорами дошли не знаю, до чего.

Тут черт вздохнул и умолк — очевидно, был совсем измучен.

— А, — прибавил он вдруг, — а скажите, есть ли у вас кто?

Я медленно наливала чай.

— В каком смысле “есть”?

— Ну, известно, в каком.

Черт отхлебнул из чашки.

Молчание мое было долгим, и чем дольше тянулось это молчание, тем более становилось ясно, что не только о приличиях, но и о самом заданном им вопросе говорить смысла не имеет никакого.

Черт ласково улыбался.

— Есть, стало быть, — произнес он.

Я твердо решила не отводить взгляда. Но странное дело: чем дольше вглядывалась я в его лицо, тем более мне казалось…

— Да, — сказала я. — Вы знаете, мне даже кажется некоторое сходство. Так странно. Скажите, а у вас есть родственники?

— Ха, — сказал он, — ха-ха-ха!

И мрачно прибавил:

— Нам этого не положено.

— Очень странно, — я растерялась. — Такое сходство…

— Это бывает, — смеясь, сказал он, а отсмеявшись, прибавил доверительно: — Вам очень повезло.

— Правда? — это было все, что я могла выразить словами.

Черт кивнул.

— Некоторые из нашего брата бывают в академическом отпуске, — сообщил он. — Или по слабости здоровья, или там, кто у начальства на хорошем счету. Бывает, что год, два. Три.

— Три? — сдержанно, как только было возможно, спросила я. — И все?

— Нет, — ответил он просто, добыл из воздуха сигару и, щелкнув пальцами, закурил.

— Дальше я, — маленькую кухню заволакивал дым, — даже не знаю, как сказать. Есть ведь и десять, и двадцать, и тридцать, и сорок лет. И пятьдесят. Сейчас с этим легко. Раньше они обязательно проходили через…

Он мотнул головой, показывая на потолок.

— И что же, сейчас процедура упростилась? — спросила я.

— Да, — небрежно ответил черт. — У нас собственная прокуратура есть, они выписывают наверх — пусть гуляет. Ведь чтотакое пятьдесят лет — ничего! Так что все зависит, как у нас войдут в положение.

Он посмотрел на стену, как будто его очень интересовали цветочки на обоях и завистливо прибавил:

— Конечно, бывают обаятельные. А хорошо тут у вас. Слава Богу, нет ни крестиков, ни иконок… Меня от этого смех пробирает.

Меня тоже пробрал смех.

— Есть? — удивился черт. — Боже, откуда?

— Маменька дала.

Он смотрел на меня так, что я трусливо прибавила:

— Я ее на дальнюю полку.

— Ну, и слава Богу, — успокоился черт.

— Хотя, конечно, это ни Богу свечка, ни вам — кочерга, — продолжала я. — Но вы же, наверное, знаете, как она настаивает? А у меня там пакетик с рыбьей чешуей и малахитовое ожерелье.

Он скорчил рожу:

— На Новый Год, что ли?

Я кивнула.

— Вот беда: почему-то рыбья чешуя ну никак не связана с деньгами!

Черт засмеялся.

— А малахитовое ожерелье для чего? От запора, от поноса, для спасения души?

— Не помню. Оно очень долго лежало у меня под матрацем, пока я его не нашла. Но это ерунда по сравнению с заговором на удачу, зашитым в ладанку у меня за зеркалом.

— Эх, умная женщина, а ерундой занимается! — крякнул черт. — Вот получит старую арфу с надписью масляной краской.

– “№ 14”? — поддакнула я.

— Какой там номер четырнадцать! Четырнадцать — давно списанные. Нам на рукоятки для вил да лопат.

— Это что, кривые такие? Кривые получаются?

— Ну, какие есть! Есть “четырнадцать”, а есть “пятьсот шестьдесят четыре” красной масляной краской поперек деки. С двумя струнами.

— Значит, из одной арфы в раю получаются две ручки для лопаты в аду?

— А какие крылья им выдают, вы бы видели! Я там на складе был. Ой, обхохочешься! Ой, как в курятнике! И шелестят, и не проветривают их, все крылья потные, пахнут дохлыми курями! Лежат крылья, на них проволокой приделан номер. Причем, выдают не парами. То есть, одно крыло приносишь — дают другое. Половина их летает — одно крыло большое, второе как у… как у голубя.

Он захохотал.

— Ой, не могу! Пальмовую ветвь вот тоже… Правда, сейчас пошли натуральные — вид ничего. Но когда у них парад, то им специальные выдают. Потом обратно забирают.

— Где же они берут? Неужели они выращивают пальмы? Или они… по вашим стопам — у граждан с подоконников?

— Они, — черт никак не мог перестать смеяться, — вообще-то растут у нас. У нас тепло. Ну, пальма как устроена? Там же ведь ей всякие удобрения нужно. Вот. А во-вторых, мы выращиваем на монастырском навозе.

Он кивнул для пущей убедительности.

— Католический навоз, испанский, опять же, из Южной Америки монастырей — он хороший, удобряет здорово. С православных — не поверите, одно сено. С опилками. И чем их только… ой. В общем, пальмы хорошо растут. Там мы обсаживаем — по краям, не у самого жара, сбоку. Ну, из пальмы древесины-то никакой, вот мы и меняем все, что есть. Так что пальмовые ветви у них все от нас. Это сейчас они искусственные воруют с кладбища.

Я накладывала себе варенья.

— С цветами воруют?

— Цветы тоже воруют, с проволокой. На венки. Вы знаете, иной раз обхохочешься: приходишь на поминки — ты покойника вытаскиваешь, а они цветы обдирают. Ну, а что, правда: нам-то венки даром не сдались, а у них не хватает. Так что бери с покойника венки и все остальное, если тебе так нужно, а этого уж как-нибудь оставь нам. А то неприлично получается. Да…

Он помолчал, щуря бесстыжие глаза.

— Джаз любите?

— Какой? — с любопытством спросила я.

— Ну, — черт призадумался, потом ответил со значением: — практически у нас любой.

— А где у вас джаз? — едко спросила я. — Неужели прямо там?

— У нас, — черт даже наклонился через стол, так, что мы оказались нос к носу, — джаз непосредственно в самом процессе. Это самая подходящая музыка для…

Он придвинулся еще ближе, потеряв всякое чувство меры.

— …в ней так много металлического! Это прекрасная мелодия! Нервное шипенье грешников на сковородках, легкий лязг посуды, волны серного воздуха, от которых кружится голова — вот джаз! А кто играет! Боже! Это невероятно!

Дымились пальцы, дымилась сигарета в пальцах, дымились спутанные волосы и даже само его дыхание исторгало дым.

— Скотт Джоплин! — воскликнула я. — Скотт Джоплин должен быть у вас!

И тихо добавила:

— Не там же он…