Читаем GEDENKBUCH. Книга памяти немцев-трудармейцев онлайн бесплатно

Вдовы трудармейцев из поселка Труд на Алтае Эмилия Дотц и Екатерина Шнейдер подсчитали, что среди 87 мужчин из поволжского немецкого села Эндерс, призванных в трудармию в январе 1942 г., после войны вернулись оттуда только 23. Пятеро возвратившихся вскоре умерли. Фридрих Руш из Нойвида (ФРГ) подтверждает, что в самом поселке Труд, куда он был переселен в 1941 г., из 10 мобилизованных мужчин вернулись к своим семьям только трое, включая и его самого.

Во время войны и после нее советские немцы использовались на лесозаготовках во многих концлагерях Молотовской (Пермской) области. Автор этих строк трудился там 5 лет и 7 месяцев, и ему - как и всем остальным - пришлось постоянно страдать и многое вынести. Он считает своим долгом написать в память о трудармейцах, умерших, замерзших и погибших от голода в это время, о их жизни и страданиях.

В Пермской области есть река под названием Тимшер, впадающая в другую реку - Южную Кельтму. В этом месте находился каторжный лагерь Тимшер. Официально он назывался благозвучно - «трудбатальон Тимшер» - и был подчинен Усольлагу НКВД, управление которого находилось в городе Соликамске.

Эта область изобиловала каторжными лагерями. Мне были известны следующие: Тимшер, Чепец, Пильва, Ильинка, Москали, Мазунья и Чельва. Во всех этих лагерях и принадлежавших к ним «спутниках» (за исключением Чепца) я трудился, и там находились только мобилизованные немцы-мужчины. Обособленно - также в каторжных лагерях - надрывались в лесах, подобно мужчинам, мобилизованные немецкие женщины.

Куда подевались заключенные бесчисленных «исправительно-трудовых лагерей» осенью 1941 г.? На этот вопрос российская газета «Аргументы и факты» (№ 15 за 1992 г.) ответила так: «В соответствии с указами Президиума Верховного Совета СССР от 12 июля и 24 ноября 1941 г. о досрочном освобождении некоторых категорий заключенных… с передачей лиц призывных возрастов в Красную Армию, ГУЛАГом было проведено освобождение 420 тыс. заключенных…» Заключенные отправились на фронт, а на месте остались охрана и начальство концлагерей.

Стране, ее экономике и фронту требовалась древесина, много древесины, и для этого была тотчас нужна рабочая сила. Зимой 1941/42 гг. эта

брешь была заполнена по национальному признаку - немцами-трудар-мейцами.

В сентябре 1941 г. энкаведешникам понадобилось лишь несколько дней, чтобы выселить по сталинскому приказу всех немцев Поволжья. Их отправили из сел под охраной, на лошадях, быках и грузовиках в столицу Немреспублики Энгельс, к железной дороге. Осталось имущество, коровы стояли недоенные, выли собаки.

Около двух недель занял наш путь в двухэтажных товарных вагонах из родных мест в Сибирь, за 4543 километра. Все жители Эндерса, многие жители Шведа и Марксштадта были высажены на станции Топчиха (Алтай) и распределены по окрестным селам, чтобы начать здесь все сначала.

После вселения в указанные жилища мы тотчас пошли работать в колхозы, ведь нам было нечего есть. В первый выходной мы нарыли картошки в колхозе «Маяк», но бригадир ее отобрал. Чем жить? С работы мы приносили в карманах пшеницу и перемалывали ее в крупу на кофемолках. Ситуация осложнялась еще и тем, что лишь немногие из нас владели русским языком.

Уже 25 января 1942 г. началась первая массовая мобилизация нем-цев-мужчин с 17 до 50 лет. Топчихинский райвоенкомат призвал в так называемую «трудармию» более 1000 человек изо всех окрестных сел. Каждый должен был иметь с собой десятидневный запас продовольствия, миску, ложку и кружку. Переночевали в клубе, на следующий день нас доставили из Топчихи за 80 километров на станцию Алтайская, где мы нашли приют в школах. Здесь мы 10 дней ждали товарных вагонов, при этом у большинства закончилась еда.

Наконец, всем раздали по буханке хлеба, и нас отправили на станцию. Там мы узнали о второй массовой мобилизации немцев, включая и тех, кого не забрали при первой по болезни. Так я встретил моего брата, другие - своих отцов или сыновей. Но в эшелоне из холодных двухэтажных товарных вагонов велено было отправлять только нас, мобилизованных первыми. Отцам не разрешили взять с собой своих сыновей.

В пути нас не баловали хлебом, горячим чаем или обедами. При стоянках эшелона в крупных городах мы все время искали хлеба. Однажды нам повезло, каждый из вставших в очередь двух с половиной десятков человек купил по буханке хлеба, но к отходу поезда мы запоздали. Бывший немец-красноармеец, которого не пустили на фронт, пошел к начальнику станции, и нам всем разрешили разместиться в следующем грузовом составе. Нам понадобилось два часа, чтобы нагнать наш эшелон.

Через 10 дней мы прибыли в Соликамск на Северном Урале, на последнюю железнодорожную станцию. Нас разместили в лагере для закпю-ченных, и началась регистрация. Записывая фамилию Бир, один сотрудник сказал с усмешкой: «Bier (пиво) - это хорошо, а ВгьИ (баланда) - плохо». Нам принесли гвоздей и досок, чтобы мы сделали санки для транспортировки своего багажа.

На третий день рано утром мы с вещами пешком отправились за 180 километров на север. По пути нам встретился старик, который тихо сказал: «Сюда приходят тысячи, но возвращаются лишь немногие». Так мы шли день и ночь, с перерывами только на недолгий ночлег в деревнях или лагерях. Прошла неделя, и цель становилась все ближе. За это время нам только дважды раздали горячую пищу.

Примерно за 25 километров от конечного пункта, у села Бондюг, нам предложили оставить свой багаж в сарае, чтобы еще в ту же ночь добраться до места назначения. Большинство так и сделало - ведь нам сказали, что завтра все будет доставлено. Но наш багаж прибыл не завтра и не через неделю, а только через месяц, причем далеко не весь.

22 февраля 1942 г. поздно вечером мы, более тысячи немцев-тру-дармейцев, добрались до лагеря Тимшер. Охрана тут же впустила нас через открытые ворота в холодные бараки. «Слава богу, - подумали мы, - теперь есть крыша над головой, и нам будет уже полегче.» Но эту ночь мы, смертельно уставшие, голодные и промерзшие, провели в битком набитых бараках стоя и без сна.

Утром, после первой за месяц бани и санитарной обработки (мы были острижены наголо с головы до ног), нас впустили в натопленные бараки с двухэтажными деревянными нарами без матрасов и постельных принадлежностей. В нашей половине барака, размером примерно 12 на 10 метров, нас оказалось человек 90-95 - выходцев из поволжских сел Эндерс, Швед, Мариенталь и из Марксштадта. Родные и знакомые разместились поближе друг к другу.

Мы разыскали своих друзей и школьных товарищей в других бараках. При этом мы разглядели не только наше новое место проживания, но и 4-метровый бревенчатый забор и колючую проволоку вдоль забора с обеих сторон. На каждом углу лагеря находились высокие сторожевые вышки с вооруженными солдатами, которые ночью один за другим звенели по металлу. Входные ворота в лагерь находились на запоре и строго охранялись. Вне зоны размещались конюшни, мастерская, пожарная, штаб охраны, пекарня, склад, электростанция.

Теперь три раза в день выдавали легкую пищу и дважды хлеб. Уже на следующий день началась регистрация. Энкаведешники сняли у нас отпечатки пальцев, с каждого пальца по отдельности и со всех вместе. Медицинская комиссия в зависимости от здоровья и физического состояния зачислила каждого трудармейца в одну из 4-х категорий. Среди врачей в Тимшере были и немцы - например, Яков Бузик и Давид Бауэр из Марксштадта.

Всех по-военному разделили на взводы и роты. «Трудбатапьон Тим-шер» состоял из 4-х производственных рот и одной хозроты. Командиры рот и взводов назначались из числа трудармейцев. Нашим первым командиром взвода (его называли бригадиром) был бывший милиционер из Марксштадта по фамилии Дортман. Десятником назначили бывшего учителя Роберта Лоха из Эндерса. Наименьшая рабочая единица называлась звеном. Она состояла из 7 человек. Мои товарищи Генрих Айрих, Фридрих Эндерс и я попали в звено к Надержанскому. Он был из волынских немцев.

Все командиры и десятники ознакомились с рабочим местом, которое находилось в нескольких километрах от Тимшера, и получили в мастерской наши единственные орудия труда - топоры и пилы.

1 марта началась неописуемая эксплуатация немецких каторжников в Тимшере. В это утро начальник лагеря Булдаков произнес перед воротами краткую речь и затем показал, как спилить дерево ручной лучковой пилой. Это была единственная инструкция, после нее нас повели в лес.

С первого дня пошла тяжелая работа на лютом морозе и в глубоком снегу. Питание было жалкое. В обед часто не давали есть, выдавая взамен добавку за ужином, обычно в меньшем количестве. Хлебная пайка составляла менее 800 граммов, так как рабочая норма - 3-7 фестметров на рабочего - была невыполнима. К лагерному супу нам давали меньше каши или не давали совсем.

Мы быстро освоили нашу новую работу, но еще скорее теряли силы. Стали подкрадываться болезни. Одним из первых, о которых я слышал, умер преподаватель Браун из Марксштадтского педучилища. Обессиленные рабочие замерзали на рабочем месте. В мае умер наш звеньевой На-держанский.

Много забот принесла нам весна 42-го. Нам ничего не выдали взамен валенок, а сапог или резиновых бот у нас не было. Так мы шлепали в наших валенках по мокрому снегу и лужам. Ночью влажную одежду и промокшую обувь сушили в сушилке, но она была переполнена. Утром от валенок еще шел пар. Первые башмаки прослужили нам только пару дней - у них была деревянная подошва, и материя (не кожа) вскоре оторвалась от нее. Ходить в таких башмаках можно было лишь с трудом. Одежды мы еще не получали, хотя ходили уже оборванные и постоянно штопали.

В мае две бригады, включая и нашу, перевели ближе к рабочему месту, примерно за 6-7 километров от Тимшера. Здесь мы жили в больших палатках. Мы уложили наши соломенные матрасы на еще мерзлую землю и по ночам дрожали от холода. Чтобы добраться до рабочего места, нам приходилось пересекать реку Тимшер. Уже в первый день при высадке лодка перевернулась, и все 7 человек из нашего звена упали в ледяную воду. Одного человека из Марксштадта, носившего плащ и сидевшего у руля, лишь с большим трудом удалось спасти другой лодке. Через месяц, выполнив задание, мы опять вернулись в головной лагерь.

Рабочий день продолжался обычно 12 часов, о выходных не было и речи. В свободное время мы лежали на наших соломенных тюфяках, говорили и мечтали о еде, об оставленных на Волге пшенице, просе, фасоли, о «втором фронте» союзников, об освобождении к посевной или уборочной, о возвращении на Волгу после войны.

Несмотря на добросовестный труд с утра до вечера, мы не могли заработать даже на хлеб насущный. Денег за тяжелую работу в лесу нам не давали. От паспортов нас освободил Сталин еще в 1932 г. - мы трудились в колхозах и потому не должны были их покидать. Мы ведь были не свободные люди, а рабы государства.

Как звучало обращение к нам? Быть может, «красноармеец» или «солдат»? Нет. «Гражданин» - нет, «товарищ» или «трудармеец» - такого я тоже никогда не слышал. К Анне Руш (Нойвид), которая в лагере Усть-Ска-еп (Пермь) возила на лошади бревна из леса, технорук Берников обращался не иначе, как по кличке ее лошади, которую звали Вьюга. Итак, человека приравняли к рабочей скотине. Чтобы подчеркнуть нашу нищету и бесправие, я буду называть нас просто «армейцы». (Непереводимая игра слов: «Armist» - армеец, «arm» - бедный, убогий, жалкий. - Прим, пер.) Мы самоотверженно работали изо дня в день, невзирая на тяготы.

Не выполнив плана, никто не смел идти в лагерь, иначе тебя еще раз гнали в лес. Так бывало с возчиками леса и с теми бригадами, которые осмеливались уходить в лагерь немного раньше. Лозунг гласил: «Все для фронта, все для победы!» Будь питание получше, было бы и больше древесины. Слишком мало было бы даже двойной порции. Двойную получали в лагере только двое - пильщики, которые распиливали бревна на доски.

Мы часто задавались подобным вопросом и отвечали на него так: если бы половина армейцев получала двойное питание, было бы и вдвое больше леса и можно бы использовать вторую половину в сельском хозяйстве. И ведь это было бы выгодно для государства, оно бы получило дополнительную рабочую силу. Но нас никто не слушал.

Несчастные случаи бывали на работе нечасто - мы строго соблюдали технологию лесоповала и технику безопасности. Мне известен случай, когда армеец по фамилии Штабель из нашей бригады отрубил себе на работе палец. Он сразу же пошел к лагерному врачу. Там руку обработали и отправили его на работу. Врач сказал ему: «Ты это сделал специально, чтобы не работать». Когда я однажды слегка поранил себе ногу топором и никого не было поблизости, я оторвал полоску от рубахи, замотал ногу и продолжил работу.

В лагере не было электрического света - маломощная электростанция не функционировала. За едой в темноте зажигали лучины. Радио, газеты и книги - ни следа. Единственную информацию о положении на фронте и в нашем трудбатальоне мы получали от политрука. Это бывало 2-3 раза в месяц в 7 часов утра. Для этого все лагерные армейцы должны были выстроиться перед воротами. Звучала команда: «Смирно!» В своей речи комиссар каждый раз отмечал, что мы, немцы, можем искупить свою вину только неустанным трудом. «Какую вину?» - думал каждый. Нашей единственной виной была немецкая национальность. При этом некоторые падали в обморок, как это случилось с Петером Дамзеном из нашего звена.

После команды «Вольно!» мы в отвратительном настроении молча отправлялись на работу. Нас угнетали не только физически, но и духовно. Возражать было бессмысленно, никто не осмеливался оспорить наше полное бесправие. Каждый знал, что значит иметь дело с агентами НКВД.

Нам разрешалось писать письма только по-русски, не сообщая ничего плохого. Никто не должен был знать чего-либо о действиях НКВД в каторжном лагере. Мы получали ответы с зачеркнутыми словами и фразами. Моя 82-летняя бабушка написала мне с Алтая, что в чужой комнате без кухни ей живется дрянно и что брат и мать мобилизованы на очень тяжелую работу. Конечно, в Тимшере нам было очень плохо, но в ссылке были немецкие семьи с детьми старше трех лет и без бабушки, которым приходилось еще хуже. О них не заботился никто, включая и государство. Такие дети без родителей сбивались в группы и жили полудикими в землянках.