Читаем Карл Маркс: Капитал онлайн бесплатно

В феврале 1867 года незадолго до того, как I том «Капитала» был доставлен в типографию, Карл Маркс настоятельно посоветовал Фридриху Энгельсу прочесть «Неведомый шедевр» Оноре де Бальзака. Данный эпизод сам по себе уже весьма примечателен и, как сказал Маркс, «полон самой восхитительной иронии».

Мы не знаем, последовал ли Энгельс совету, но если бы последовал, то наверняка заметил бы иронию, хотя, возможно, и удивился бы тому, что его старый друг получил от нее какое-то удовольствие.

«Неведомый шедевр» — это рассказ о Френхофере, великом художнике, посвятившем 10 лет напряженной работе над портретом, надеясь, что эта работа совершит переворот в искусстве, так как станет «наиболее полным представлением о живой природе». Когда наконец его коллеги Пуссен и Порбус были допущены к холсту, они с ужасом увидели там лишь «беспорядочное сочетание мазков, очерченное множеством странных линий, образующих как бы ограду из красок». Художник, заметив их изумление и по-своему объяснив его, воскликнул:

— Ага! Вы не ожидали такого совершенства?

Но затем Френхофер услышал, как Пуссен сказал Порбусу, что автор рано или поздно увидит правду: на портрете из-за многочисленных переделок уже ничего не осталось.

— На моем полотне ничего не осталось? — изумленно спросил Френхофер, глядя попеременно то на художника, то на мнимую картину.

— Что вы наделали! — прошептал Порбус к Пуссену.

Старик с силой схватил юношу за руку и сказал ему:

— Ты ничего не видишь, деревенщина, разбойник, ничтожество, дрянь! Зачем же ты пришел сюда?.. Мой добрый Порбус, — продолжал он, поворачиваясь к художнику, — а вы, вы тоже насмехаетесь надо мной? Отвечайте!

Я ваш друг. Скажите, я, может быть, испортил свою картину?

Порбус, колеблясь, не решался ответить, но на бледном лице старика запечатлено было столь жестокое беспокойство, что Порбус показал на полотно и сказал:

— Смотрите сами!

Френхофер некоторое время рассматривал свою картину и вдруг зашатался.

— Ничего! Ровно ничего! А я проработал десять лет!

Он сел на стул и зарыдал.

Проводив художников за дверь мастерской, Френхофер сжег свои полотна и убил себя».

Как утверждал зять Маркса, Поль Лафарг, рассказ Бальзака произвел большое впечатление на Маркса, потому что он отчасти являлся описанием его собственных чувств. Маркс трудился над своим неведомым шедевром много лет, и, если кто-то просил его хотя бы глазами пробежать его незаконченную работу, он отвечал подобно тому, как отвечал Френхофер: «Нет, нет! Я еще должен завершить ее. Вчера под вечер я думал, что уже закончил, но сегодня утром понял свою ошибку». И уже в 1846 году, когда все сроки вышли, Маркс написал своему немецкому издателю: «Я не отдам книгу в издательство, не просмотрев ее еще раз, на предмет смысла и стиля. Ведь само собой разумеется, что писатель, непрерывно работавший над книгой, не может по прошествии шести месяцев, опубликовать слово в слово написанное шесть месяцев назад». Двенадцать лет спустя, все еще не приблизившись к завершению, он объяснял: «Она продвигается медленно, потому что как только приступаешь к окончательному представлению тех вещей, которым посвятил годы изучения, так сразу начинают открываться новые аспекты темы, требующие дальнейшего размышления». Будучи крайне взыскательным, он всегда искал новые полутона для своей палитры — изучал математику, движение небесных сфер, учился русскому языку, чтобы иметь возможность самому читать о системе земельной собственности в той стране. Или можно снова процитировать Бальзака: «Увы! — воскликнул старик. — Мне казалось одно время, что труд мой закончен, но я, вероятно, ошибся в каких-нибудь частностях, и я не успокоюсь, пока всего не выясню. Я решил предпринять путешествие, собираюсь ехать в Турцию, Грецию, в Азию, чтобы там найти себе модель и сравнить свою картину с природой в ее различных формах женской красоты».

Почему же Маркс вспомнил рассказ Бальзака именно тогда, когда готовился представить свою работу на суд публики? Боялся ли он того, что, возможно, работал напрасно и его «полное представление реальности» окажется непонятным? Он определенно имел какие-то предчувствия подобного рода — характер Маркса представлял собою гибрид дикой самонадеянности и мучительных сомнений в себе, и он, стараясь предвосхитить критику публики, писал в предисловии: «Конечно, я рассчитываю на читателя, который желает узнать что-то новое и сам готов мыслить».

Но больше всего поражает нас в отождествлении Марксом себя с создателем неведомого шедевра то, что ведь Френхофер — художник, а не политический экономист. Американский писатель Маршалл Берман отмечал, что бальзаковское мнение о картине является точным описанием абстрактной живописи XX века — и поскольку романист не мог знать этого, данный факт усиливает эффект от совпадения.

«Дело в том, что там, где одно поколение видит лишь хаос и непоследовательность, следующее открывает смысл и красоту», — пишет Берман. Таким образом, сама эта незавершенность более поздней работы Маркса может соприкасаться с нашим временем таким удивительным образом, каким не может сделать это «законченная» работа XIX века: «Капитал» поднимается над хорошими произведениями того столетия — столетия Маркса — и входит в разрывный модернизм нашего собственного времени». Подобно Френхоферу, Маркс был прирожденным модернистом. Его известная оценка раздробленности «Манифеста Коммунистической партии»: «Все твердое тает и превращается в воздух» — служит прообразом полых людей и нереального города, изображенных Т.С. Элиотом, или картины, описанной Йейтсом — «Везде разгром. И равновесья нет». Ко времени написания «Капитала» он из обычной, традиционной прозы выходил к чисто литературной комбинации различных стилей — где соседствовали голоса и цитаты из мифологии и литературы, из отчетов фабричных служащих и сказок, по образу «Песен» Эзры Паунда или «Бесплодной земли» Элиота. «Капитал» наполнен такими же диссонансами, как Шенберг, и такими же кошмарами, как Кафка.

Карл Маркс видел себя созидающим художником, поэтом диалектики. Он писал Энгельсу в июле 1865 года: «Теперь я скажу тебе о моей работе чистую правду. Какими бы недостатками эта работа ни обладала, ее преимущество в том, что в целом она художественна». Именно как поэт и романист, а не как философ или публицист пытался он проникнуть в глубину человеческих материальных побуждений и интересов. В декабрьском письме 1868 года он цитирует другое произведение Бальзака — «Сельский священник» и спрашивает Энгельса, может ли тот подтвердить ту ситуацию исходя из своего знания практической экономики. Монархически настроенный консерватор Бальзак может казаться малопривлекательным героем, но Маркс всегда считал, что великие писатели обладают способностью проникновения в общественную жизнь, и эта способность поднимается над их личными предрассудками. Если бы он захотел написать обычный экономический трактат, то так бы и сделал, но его стремление было намного более дерзким. Берман описывает автора «Капитала» как одного из великих страдающих гигантов XIX века. Он ставит его рядом с Бетховеном, Гойей, Толстым, Достоевским, Ибсеном, Ницше, Ван Гогом. Все они до сих пор сводят нас с ума, как сводили сума самих себя, но их страдание и породило то обилие духовного капитала, которым мы живем по сей день.

Однако многие ли, думая о Карле Марксе, включают его в список великих писателей и художников? Даже в нашу постмодернистскую эпоху раздробленное повествование и радикальная прерывистость «Капитала» ошибочно принимаются многими читателями за бесформенность и непонятность. Главная цель моей собственной книги в том, чтобы попробовать убедить хотя бы часть этих читателей узнать что-то новое из чтения «Капитала», ведь объект, описанный в этой книге, все еще правит нашими жизнями. Маршалл Берман говорил: «Как может закончиться «Капитал», если капитал все еще жив?»

Маркс так и не закончил свой шедевр. Только первый том появился при его жизни, а последующие были составлены уже после его смерти по его заметкам и черновикам, найденным в его кабинете. Произведение Маркса — незавершенное, неокончательное и, таким образом, является столь же гибким, допускающим поправки, как и сама капиталистическая система. Маркс на самом деле был одним из великих страдающих гигантов. И на подступах к его шедевру мы должны отыскать и источники страдания, и источники вдохновения.

Хотя «Капитал» относится к работам по экономике, Карл Маркс обратился к изучению политэкономии только после долгих лет кропотливого труда в области философии и литературы. Именно там сформировалось научное мышление Маркса, а личный опыт отчужденности придал особую силу его анализу экономической системы, которая разобщает людей и порабощает их чудовищной силой капитала и предметов потребления.

Сам Маркс оказался чужим с момента своего появления на свет 5 мая 1818 года. Еврейский мальчик родился в городе Трире, преимущественно католическом, в Прусском государстве, где официальной религией было протестантство. Хотя во время наполеоновских войн Рейнскую область присоединили к Франции, за три года до рождения Карла Марко, она вошла в состав Пруссии, и евреи Трира, таким образом, вынуждены были подчиниться указу, запрещающему им заниматься определенными видами деятельности: его отиу, Генриху Марксу, чтобы работать адвокатом, пришлось принять лютеранство. Поэтому неудивительно, что Маркс начал вынашивать идеи об отчужденности. «Мы не всегда достигаем того положения, которому, как нам кажется, мы соответствуем, — писал он в школьном сочинении в возрасте семнадцати лет. — Наши связи в обществе до какой-то степени начали устанавливаться еще до того, как мы стали способны устанавливать их сами».

Отец поощрял страсть Карла к чтению. Годы аннексии развили в Генрихе склонность ко всему французскому в политике, религии, жизни и искусстве: один из его внуков называл его «настоящим французом XVIII века, который наизусть цитировал Вольтера и Руссо». Другим интеллектуальным наставником мальчика был друг Генриха барон Людвиг фон Вестфален, образованный, свободомыслящий государственный чиновник, который познакомил Карла с поэзией и музыкой (и со своей дочерью Женни фон Вестфален, будущей госпожой Маркс). Вовремя долгих прогулок вдвоем барон читал отрывки из Гомера и Шекспира, которые его юный друг выучивал наизусть, а позже использовал их как особую приправу в собственных трудах. В своей взрослой жизни Маркс как бы проигрывал вновь те счастливые прогулки с фон Вестфаленом, когда он уже со своей собственной семьей отправлялся на воскресный пикник в местечко Хамстед-Хит. Профессор С.С. Правер писал, что в семье Карла Маркса все жили «среди бесконечных намеков на английскую литературу». На каждый случай существовало какая-нибудь цитата: чтобы уязвить политического врага, оживить сухость текста, усилить шутку, подтвердить эмоцию — да и вообще просто для внесения жизни в безжизненную абстракцию, как, например, когда сам капитал говорит голосом Шейлока в I томе, чтобы оправдать эксплуатацию детского труда на фабриках.

Рабочие и фабричные контролеры заявляли протест по вопросам гигиены и морали, капитал отвечал:

На голову мою мои дела!

Я требую закона и уплаты.

Для доказательства того, что деньги являются радикальным уравнителем, Маркс цитирует речь из «Жизни Тимона Афинского» о деньгах как о «проститутке человеческого рода», затем вспоминает «Антигону» Софокла: «Деньги! Нет худшего проклятия над человеком / Это то, что разрушает города и разлучает человека с домом / Соблазняет и искушает исполненную благих намерений душу / Ведет по пути бесчестья и позора…» Экономисты с анахроничными моделями и категориями уподобляются Дон-Кихоту, который «расплачивался за свое ошибочное представление о том, что путешествие странствующего рыцаря было равным образом совместимо со всеми экономическими формами общества».

Ранние стремления Маркса относились к области литературы. Еще будучи студентом юридического факультета берлинского университета, он написал книгу стихов, стихотворную драму и даже роман «Скорпион и Феликс», набросок которого сделал быстро, в каком-то припадке лихорадочного каприза, находясь под очарованием «Тристрама Шенди» Стерна. Однако после этих экспериментов он признал свое поражение: «Вдруг, как по мановению волшебной палочки, — о, это мановение сначала показалось сокрушительным взрывом, — мне вдруг на миг открылось далекое царство истинной поэзии, подобное далекому сказочному дворцу. И все мои творения рассыпались в ничто… Завеса упала, моя святая святых оказалась разорванной на куски, и нужно было искать новых богов». Поскольку это состояние привело к расстройству, то доктор настоятельно рекомендовал Марксу длительный отдых на природе, после чего он, наконец, позволил себе поддаться сладкоголосому голосу Гегеля, недавно умершего профессора философии в Берлине, чье наследие породило бурные разногласия среди студентов и лекторов. В юности Гегель был идеалистом, поддерживающим Французскую революцию. Но затем он стал спокойным и уступчивым, считая, что воистину зрелый человек должен признавать «объективную необходимость и разумность мира, каковым он находит его». По Гегелю «Все, что реально — разумно», а поскольку Прусское государство было без сомнения реальным, ибо существовало, — то его консервативные поклонники утверждали, что именно поэтому оно должны быть рациональным и безупречным. Те, которые защищали его более ниспровергающую раннюю позицию — младогегельянцы — предпочитали цитировать вторую часть того изречения: «Все, что рационально — реально». Абсолютная монархия, укрепляемая блюстителями порядка и тайной полицией, была ощутимо иррациональна и, следовательно, нереальна, как мираж, который тут же исчезает, как только кто-то осмеливается коснуться его.

В университете Маркс всегда делал выписки из всех книг, которые читал, и эта привычка сохранилась у него навсегда. Список его чтения за этот период показывает рано развившийся масштаб интеллектуальных исследований. Во время написания работы по философии юриспруденции он изучил труд Винкельмана «История искусства», самостоятельно занимался английским и итальянским языками, переводил Тацита и «Риторику» Аристотеля, читал Фрэнсиса Бэкона и Реймаруса, чьей книгой о художественных инстинктах у животных восхищался. Именно этот эклектический и всеядный стиль исследования придает «Капиталу» чрезвычайную широту. Характеристика Демокрита, данная Марксом в его докторской диссертации на тему «Разница между философией Демокрита и Эпикура» выглядит в высшей степени как автопортрет: «Цицерон называет его образованным человеком — vir eruditus. Он сведущ в физике, этике, математике, в энциклопедических знаниях, в любом искусстве».