Читаем Когда-то тому назад... Сказки английских писателей онлайн бесплатно

ГЛАВА 1,

рассказывающая о том, как привычное течение жизни в сельскохозяйственных угодьях Черных Братьев было нарушено вторжением Юго-Западного Ветра, эсквайра

Давным-давно в безлюдной горной части Стирии лежала необычайно плодородная долина. Со всех сторон её окружали крутые скалистые горы, вечно заснеженные вершины которых терялись в облаках, и с этих вершин вниз круглый год неслись бурные реки. Одна из них стремила свои воды на запад и падала с такой высокой скалы, что, когда после захода солнца вся долина погружалась во тьму, этот водопад еще сверкал в солнечных лучах, словно золотой дождь.

Поэтому-то жившие в долине люди и прозвали реку Золотой. Но как, ни странно, ни эта, ни другие реки в долину не текли. Они сбегали с противоположной стороны гор и, извиваясь, уходили на широкие равнины к многолюдным городам. Зато дождевые облака так сильно тянуло к снежным вершинам, и они так охотно отдыхали над круглой ложбиной, что во время жары и сильной засухи, когда во всех соседних районах земля становилась выжженной, в маленькой долине шли дожди, и поэтому урожай в ней был столь обилен, а трава густа, яблоки так красны, а виноград спел, вино столь ароматно, а мед сладок, что люди не уставали дивиться этой долине и прозвали её Долиной Богатств.

Вся эта маленькая долина принадлежала трем братьям, которых звали Шварц, Ганс и Глюк. Двое старших, Шварц и Ганс, были на редкость уродливы, с густыми, свисающими вниз бровями и маленькими, тупыми глазками, которые всегда оставались полузакрыты, так что заглянуть братьям в душу было невозможно, хотя сами они были уверены, что могут заглянуть в душу любому. Они жили тем, что возделывали землю в долине, и дела их процветали. Всех, кто не приносил им какой-нибудь пользы, они убивали. Они стреляли дроздов, потому что те расклевывали яблоки, отравляли сверчков, чтобы они не ели крошек со стола, давили цикад, все лето распевавших в липах. Они тянули с выплатой денег своим работникам, пока те не бросали работу, а тогда затевали с ними ссору и выгоняли за ворота, так ничего и не заплатив. Было бы очень странно, если бы при такой земле и при таком ведении хозяйства братья не стали настоящими богачами, и они действительно ими стали. Они всегда старались попридержать зерно, пока цена на него не поднималась, и тогда продавали его втридорога; на полу у них лежали груды золота, но никто не слышал, чтобы они хоть раз поделились с кем-нибудь хотя бы одним пенни или коркой хлеба; одним словом, у них был столь жестокий и тяжелый нрав, что все, кто хоть раз имел с ними дело, звали их не иначе, как Черные Братья.

Младший брат, Глюк, настолько сильно отличался от старших как по характеру, так и по внешности, насколько это вообще возможно для братьев. Он был светловолосым, голубоглазым мальчиком лет двенадцати от роду и любил все живое. Неудивительно, что он плохо уживался со своими братьями. Вернее сказать, братья плохо уживались с ним. Обычно Глюк получал почетное задание вращать вертел с мясом, когда оно водилось в доме, что, однако, случалось не очень часто, поскольку братья, надо отдать им должное, о своих нуждах думали столь же мало, сколь и о нуждах других. Кроме того, Глюк чистил сапоги, мыл полы и иногда тарелки, и если объедки с них ему давали лишь время от времени, в качестве поощрения, то равнодушные пинки, в качестве меры воспитания, он получал постоянно. Так продолжалось долгое время. Но вот наступило очень дождливое лето и в окрестных селениях вся жизнь разладилась.

Наводнение унесло в море только что сложенные стога сена, град побил виноградники, болезнь сгубила пшеницу. Только в Долине Богатств все оставалось как всегда — целым и невредимым. Если раньше над ней шли дожди, когда соседние районы страдали от засухи, то сейчас здесь ярко светило солнце, тогда как над соседними районами не пробивался ни один его луч. Люди отовсюду шли в долину купить зерна и уходили, призывая проклятья на голову Черных Братьев, которые запрашивали любую цену, какая им заблагорассудится. Люди побогаче платили, а кому это было не по карману — просили у братьев подаяние. Несколько человек даже умерли от голода у самого дома братьев, на что те не обратили ни малейшего внимания.

Близилась зима, а с ней и холода, когда однажды двое старших братьев ушли из дома, как всегда предупредив маленького Глюка, которого они оставили следить за жарящимся мясом, чтобы он не смел никого впускать и никому ничего давать. Глюк сел у самого огня, потому что за окном шел сильный дождь и стены кухни были сырыми и холодными. Глюк все время поворачивал мясо, подставляя его к огню то одной, то другой стороной, и оно стало румяным и аппетитным. Как жаль, — подумал Глюк, — что мои братья никогда никого не приглашают к своему столу. Если бы сейчас, когда у других нет даже куска черствого хлеба, а у нас такая замечательная баранья нога, они пригласили кого-нибудь поужинать с нами, их сердца подобрели бы».

Не успел он это подумать, как в дверь два раза постучали. Звук был глухой и тяжелый, как будто дверной молоток был подвязан, — скорее, не стук, а удар ветра.

— Должно быть, это ветер, — сказал Глюк. — Никто другой не осмелился бы постучать в нашу дверь два раза.

Но нет, это был не ветер: стук, на этот раз очень настойчивый, раздался снова, и, что было особенно удивительно, стучавший, казалось, очень спешил и ничуть не боялся последствий. Глюк подошел к окну, открыл его и высунул голову посмотреть, кто это.

У двери стоял маленький джентльмен такой необычной наружности, какой Глюку еще не доводилось видеть. У него был большой, несколько красноватый нос и такие круглые и красные щеки, как будто последние сорок восемь часов он раздувал плавильную печь.

Глаза его весело сверкали из-под длинных шелковистых ресниц, усы образовывали по завитку с каждой стороны рта и торчали, словно два штопора, а какого-то странного, пепельно-каштанового цвета волосы спускались ниже плеч. Ростом он был несколько больше четырех футов, на голове у него сидел длинный остроконечный колпак почти такой же высоты, как он сам, украшенный черным пером длиной около трех футов. Полы его камзола переходили сзади в нечто подобное сильно удлиненным фалдам фрака, которые терялись в раздувавшихся складках огромного блестящего плаща. В тихую погоду этот плащ был, пожалуй, слишком уж длинен, потому что сейчас ветер, со свистом кружащийся вокруг старого дома, относил плащ на расстояние, в добрых четыре раза превышающее рост его обладателя.

Глюк был настолько поражен необыкновенным видом этого пожилого джентльмена, что, не говоря ни слова, продолжал смотреть на него, пока, наконец, тот, исполнив дверным молотком еще один, на этот раз более энергичный концерт, не обернулся, чтобы подобрать свой развевающийся плащ. При этом он заметил маленького Глюка, который, высунувшись из окна, смотрел на него широко раскрытыми глазами.

— Эй, — крикнул старичок, — разве так полагается отвечать на стук путника? Я промок, впусти же меня.

Надо отдать должное этому джентльмену: он действительно промок. Перо от шляпы висело у него между ног, как хвост у побитой собаки, и по нему, как с зонтика, сбегала вода. Вода стекала и с его усов, попадая в карманы жилета, а оттуда дальше вниз — как ручей на мельнице.

— Простите, сэр, — ответил Глюк, — мне очень жаль, но я не могу.

— Не можешь — что? — спросил пожилой джентльмен.

— Не могу впустить вас, сэр. Никак не могу. Мои братья избили бы меня до смерти, если бы я даже помыслил о чем-то подобном. А что вы хотите, сэр?

— Что хочу? — нетерпеливо переспросил пожилой джентльмен. — Хочу погреться и посушиться. Смотри, как ярко горит твой камин, как трещит и пляшет на стенах огонь, — но никто около него не греется. Впусти же меня, я хочу только посидеть у огня.

Глюк простоял, высунув голову в окно, уже довольно долго, и сам почувствовал, что на улице действительно очень холодно, а когда обернулся и увидел огонь в камине, сердце у мальчика дрогнуло и ему стало жаль, что он горит впустую.

«Этот джентльмен и правда очень промок, — сказал он себе, — впущу его на четверть часа». Глюк подошел к двери и открыл её. Путник вошел, и вместе с ним в дом ворвался порыв ветра, от которого задрожали старые стены.

— Ну, вот и молодец, — похвалил гость мальчика. — А братьев не бойся. Я поговорю с ними.

— О, сэр, не надо, пожалуйста, не надо! — воскликнул Глюк. — Вам нельзя оставаться до их прихода, это было бы для меня смертью.

— Бедняга, — посочувствовал старичок. — Мне больно слышать это. Так сколько времени могу я здесь провести?

— Пока не поджарится баранья нога, а она уже очень румяная.

Услышав это, гость прошел в кухню и уселся на расположенную над камином полку. Верхушку своей шляпы он просунул в дымоход, потому что расстояния до потолка ей явно не хватало.

— Вы быстро там высохнете, сэр, — сказал Глюк и снова сел вертеть баранью ногу. Однако старик не просто обсыхал, а скорее исторгал из себя воду, которая капала из каждой складки его плаща и падала — кап, кап, кап — прямо на раскаленные угли, отчего огонь шипел и пускал клубы дыма, — ему действительно приходилось туго.

В конце концов, спустя четверть часа, глядя, как вода растекается по полу длинными, стремительными ручейками, Глюк воскликнул:

— Простите, сэр! Может быть, вы снимете плащ?

— Нет, спасибо, — ответил старичок.

— А шляпу, сэр?

— Спасибо, она мне не мешает, — последовал довольно резкий ответ.

— Но… сэр… простите… сэр, — нерешительно начал Глюк, — но, честное слово, сэр… вы… гасите огонь.

— Что ж, придется баранине пожариться чуть дольше, — сухо ответил гость.

Глюк был немало удивлен таким поведением гостя, в котором странным образом сочетались высокомерие и застенчивость. Мальчик отвернулся и еще пять минут задумчиво смотрел на подвешенное мясо.

— На вид баранья нога очень аппетитна, — наконец промолвил старичок. — Не мог бы ты отрезать мне кусок?

— О нет, сэр, это невозможно, — ответил Глюк.

— Я очень голоден, — продолжал старик. — Я ничего не ел ни вчера, ни сегодня. Не может быть, чтобы им стало жалко одного кусочка от этой ноги.

Он говорил таким печальным тоном, что совсем разжалобил сердце Глюка.

— Сегодня братья обещали один кусочек мне, — сказал он, — и я могу дать его вам, но только один, не больше.

— Ну, вот и молодец! — воскликнул старичок.

Глюк нагрел тарелку и заточил нож. «Ну и пусть меня побьют», — подумал он. И только он отрезал от бараньей ноги большой кусок, как в дверь заколотили. Старик быстро соскочил с полки, как будто ему вдруг стало горячо. Глюк приложил отрезанный кусок обратно, тщетно пытаясь сделать так, чтобы ничего не было заметно, и побежал открывать дверь.

— Чего ради мы из-за тебя должны мокнуть под дверьми! — с порога крикнул Шварц, запустив в голову Глюка зонтом.

— Действительно, чего ради, ты, маленький бездельник? — подхватил Ганс, огрев Глюка по уху в качестве воспитательной меры, и прошел за братом в кухню.

— Господи помилуй! — воскликнул Шварц, открыв дверь.

— День добрый, день добрый, — говорил старичок, который снял шляпу и стоял в центре комнаты, отвешивая частые поклоны.

— Это кто? — спросил Шварц, схватив скалку и повернувшись к Глюку со свирепым видом.

— Я не знаю, братец, правда, не знаю, — ответил Глюк, сильно испугавшись.

— Как он сюда вошел? — гремел Шварц.

— Братец! Дорогой! — с горечью ответил Глюк. — Он был насквозь, насквозь мокрый!

Скалка уже опускалась на голову мальчика, когда старик неожиданно подставил свою шляпу, о которую скалка сломалась, а из шляпы полилась вода и залила всю комнату. Но самым удивительным было то, что не успела скалка коснуться шляпы, как тут же вырвалась из руки Шварца и, кружась, словно соломинка, подхваченная ветром, упала в дальний угол комнаты.

— Кто вы такой, сэр? — строго спросил Шварц, обращаясь к гостю.

— И что вам здесь надо? — прорычал Ганс.

— Я бедный старик, — смиренно начал маленький человечек. — Я увидел в окне огонь и попросил впустить меня погреться на четверть часа.

— Тогда не откажите в любезности выйти так же, как вошли, — сказал Шварц. — Из вас вылилось уже достаточно воды, а мы не хотим превращать свою кухню в хлев.

— Как вы можете выгонять старика из дому в такой холодный день, сэр? Посмотрите на мои седые волосы.

Они, как уже было сказано, спускались ему ниже плеч.

— Что ж, — сказал Ганс, — их достаточно, чтобы вас согреть. Убирайтесь!

— Но я очень голоден, сэр. Не могли бы вы дать мне кусок хлеба, прежде чем я уйду?

— Хлеба! Еще чего? — воскликнул Шварц. — А то нам со своим хлебом больше делать нечего, как раздавать его таким красноносым бродягам!

— Почему бы вам не продать свое перо? — ехидно спросил Ганс. — А теперь вон! Вон!

— Еще секунду, — сказал старичок.

— Чтоб и духу твоего тут не было? — крикнул Шварц.

— Пожалуйста, джентльмены…

— Ах, чтоб тебя! Вон! — снова крикнул Ганс, хватая старика за ворот. Но едва он это сделал, как кубарем полетел вслед за скалкой и упал на нее. Это очень разозлило Шварца, который бросился к старику с намерением выставить его, но и он, едва коснувшись старого джентльмена, был отброшен в тот же угол, где уже лежали скалка и Ганс, и, сильно ударившись головой о стену, упал рядом с ними.

Затем старик завертелся волчком и вертелся до тех пор, пока его длинный плащ полностью не обернулся вокруг него, потом он нахлобучил шляпу, причем довольно криво, потому что стоять прямо ей мешал потолок, сделал еще один завиток на своих похожих на штопор усах и с абсолютным спокойствием произнес:

— Джентльмены, я с вами прощаюсь. Сегодня в полночь я вернусь, и вас, вероятно, не удивит после столь плохого приема, какой вы мне оказали, что это будет мой последний визит.

— Только попадись мне еще, — несколько испуганно пробормотал Шварц, выходя из угла, но не успел он закончить фразы, как старик с силой захлопнул за собой дверь, и в то же мгновение за окном промелькнул какой-то рваный сгусток облака, который, постоянно меняя форму, крутясь, вращаясь и переворачиваясь в воздухе, пронесся над долиной и пролился дождем где-то вдали.

— Нечего сказать, хорошенькое дельце, мистер Глюк! — воскликнул Шварц. — Разложи мясо на тарелки. Если я еще раз поймаю тебя на чем-нибудь подобном… О, что это? Мясо уже кто-то резал!

— Ты же сам обещал мне один кусок, братец, — сказал Глюк.